Книга Закат, страница 63 – Дэниел Краус, Джордж Эндрю Ромеро

Гофман подумала, что должна бы чувствовать печаль, но чувствовала только легкость. Эти папки были ее крестом десять лет.

– Я хочу вас заверить, – сказала Снуп, – что мы об этом позаботимся. То, что вы собрали, Этта, дороже всего золота в мире. Если хотите начать все сначала – а там, где я живу, мы начали все сначала, – вам нужно знать историю. Вы должны знать, что и где пошло не так. Я знаю, вы считаете, что архив здесь в большей безопасности. Знаю, вы боитесь, что, унеся его, мы подвергнем архив риску. Но мы уже раньше такое делали, мы…

– Забирайте, – сказала Гофман.

– Вы же понимаете, я не давлю. – Снуп колебалась.

– Никто больше не звонит, – сказала Гофман. – Кроме вас. Вам можно.

– Хорошо, – осторожно кивнула Снуп. – Спасибо. У нас есть бронированный фургон, вы скоро его увидите. Мы можем все перевезти. Но мы надеемся забрать не только архив. Каждой библиотеке нужен библиотекарь, Этта.

Гофман по ночам прокручивала в голове множество сценариев этой встречи, но такого неожиданного предложения там не было ни разу. Она знала, что реакцию по ее лицу не прочитать, поэтому Снуп могло показаться, что ей все как об стену горох. Но эта стена была мягкой, и слова Снуп подействовали на Гофман так, что голова закружилась, колени задрожали, мысли вообще спутались.

Прошло какое-то время. Какое именно? Гофман стояла, прислонившись к рабочему месту Энни Теллер, и сжимала вспотевшими ладонями распечатанную фотографию Тауны Мэйдью. Оглянувшись, увидела, что Снуп протягивает ей флягу, а по бокам от нее стоят двое мужчин, оба в хоккейных шлемах, в таких же кожаных костюмах и с поясами для инструментов. Но смотрят совсем иначе, брезгливо. Гофман не поняла почему. Что они такого мерзкого увидели? Да еще после всего, что им довелось лицезреть там, снаружи?

Гофман проследила за их взглядами и поняла, что смотрят на нее. Она вспомнила вдруг, что одежда у нее не в лучшем состоянии: на спортивных штанах с полсотни дыр, оттуда торчат нитки, похожие на реснички, самые критические прорехи скреплены скобами. Скобами? Она сумасшедшая? Сквозь дыру в промежности виднелось нижнее белье. Лучший из ее свитеров был на четверть съеден мышами и заклеен скотчем. На рубашке под ним были пятна от еды, накопившиеся за десять лет.

Мужчины перевели взгляд на ее лицо, и Гофман попыталась вспомнить, когда последний раз смотрелась в зеркало. Примерно полтора года назад она гаечным ключом вырвала третий зуб. Единственное, чего не было в РДДУ, – это зубной пасты. Зубы жутко посерели, пожелтели, побурели. Да и лицо стало ужасным. Потрескалось от сухого воздуха, покрылось плесенью и пылью, даже пятнами грибка. Гофман была очень бледной: здание строили на века, и окна тут не открывались. Волосы как будто вытащили из слива – липкие, спутанные, сальные лохмы.

На столе Энни Теллер валялись остатки вчерашнего ужина. Неужели чашка с дохлыми жуками так их шокировала? На Седьмом году богатая белком пища закончилась, и, руководствуясь книгой по выживанию в походах, где описывалась энтомофагия, Гофман начала питаться насекомыми. Рядом с чашкой – тарелка: гранола с мотыльками, муравьями, сверчками и комнатными мухами.

Она сама стала насекомым, а по шкале эмпатии ни одно существо не оценивалось ниже. Она почувствовала то, чего не испытывала уже целую вечность. Стыд. До 23 октября Этта Гофман отвергала многие атрибуты цивилизации, но теперь зашла слишком далеко. Ей потребовалось увидеть трех человек воочию, а не в историях, чтобы это понять.