Книга Закат, страница 66 – Дэниел Краус, Джордж Эндрю Ромеро

Ленни Харт тихо свистнул. Снуп подняла голову, и Гофман посмотрела туда же. В квартале от них было еще трое зомби. Ленни ткнул битой в сторону нужного перекрестка – на этот раз более энергично, – и все ускорили шаг.

– Наверное, я схожу с ума, – сказала Снуп, – но они, похоже, становятся все медленнее.

Они свернули на север. Гофман смотрела, как за ними следует троица зомби. Они и правда казались медлительными. Но было в словах Снуп кое-что, что взволновало ее, а раскрылось только через пятнадцать минут, неспешно и красиво, как рассветное солнце, поднимающееся над горизонтом. Ее интонация.

Снуп не называла зомби «Они», с большой буквы. Она называла их «они».

Едва уловимое различие, которое могло бы изменить мир.

Гофман, к недоумению ее родителей, никогда раньше не плакала и никогда уже не будет плакать. Этот момент навсегда отложился в ее памяти как самый трогательный.

– Этта, – обратилась к ней Снуп, – все хорошо. Все у вас хорошо.

«Все у вас хорошо». Будь Гофман суеверной, решила бы, что это добрый знак. Она не подняла глаза на свою спасительницу. Хотела обрести под ногами твердую почву, пока Второе Средневековье не канет в лету окончательно и она не сможет уверенно идти по новому пути. Услышав, что Снуп терпеливо молчит, Гофман поняла, что можно задать еще несколько вопросов. Но хотела получить ответ только на один.

– Имя, которое вы мне назвали… это ваше настоящее имя?

– Конечно, – рассмеялась Снуп. – А ваше?

– Этта Гофман, – сказала Гофман, примеряя имя, как платье, и проверяя, сидит ли оно по-прежнему.

– Приятно снова с вами познакомиться, – сказала Снуп. – Я Шарлин Рутковски.

«Живые мертвецы»: этот оксюморон вызывал множество вопросов, и самый большой был «кто есть кто?». Когда жизнь и смерть страшат одинаково и едва можно отличить живых от мертвых, стоит ли бояться перейти границу? Возможно, Гофман поставит перед собой новую цель – понять разницу. Возможно, там, куда они направляются – в местечке, которое Шарлин Рутковски называла «Мутной Заводью», – все смогут сосуществовать. И фотография Энни Теллер и Тауны Мэйдью, распечатанная на принтере, окажется пророческой. Попробовать стоило. Прошли ночь, рассвет и день мертвецов – как бы кто это ни называл, – и, может быть, там, куда они (не Они) идут, все вместе будут писать дневники, питать надежды и вырабатывать новые принципы и правила выживания.

Самые быстрые уже не так проворны.

И причина тебе известна. Хоть и с отсчетом времени у тебя явные проблемы, ты уверен: уже довольно долгий срок у самых проворных жизнь не сахар. Это все из-за тебя. Из-за тебя одного. Ты повлиял на все и вся. Ты хотел заполучить то, что есть у проворных. Соль, кровь, мясо. Они это понимали – вот и упражнялись в шустрости. Быстро жуя. Быстро бегая. Совершая проворные жесты руками. Очень быстро орудуя штуковинами, что были у них в руках. Но это все в прошлом. Шустрые и проворные сделались квелыми и медлительными. И не только потому, что им хана. Тебе хана тоже.

Уже довольно долгий срок (хоть и с отсчетом времени у тебя явные проблемы) ты вовсе не знал одиночества. А теперь вот – знаешь. Одиночество – это неспособность охотиться, во-первых. Во-вторых – неспособность находиться среди быстродвижущихся. Ты чувствуешь это постоянно.