Книга Жирандоль, страница 187 – Йана Бориз

– Нет, вы уж сами, mes enfants[159].

– Кхе-кхе. – Агнесса откашлялась, как перед ответственной речью. – Пожалуй, я останусь сегодня здесь. А то мало ли.

– Аbsolument pas![160]Идите. И вызовите милицию. Дальше я сам.

– Как сами? – Айбар привстал и едва не рассмеялся. – В кустах лежат два фрица… то есть два трупа.

– Вот и говорю же, я сам. А вы идите. Вы скрипку мою спасли, дальше я сам. – Корниевский говорил запальчиво, но веско.

– Так, я пойду провожу тебя домой, а потом в милицию, – твердо сказал Айбар, не обращая внимания на старика, – будь счастливой.

– Нет, я никуда не пойду. – Ася быстро-быстро рассовывала по углам разбросанные вещи, наводя порядок.

– Я думаю, мы вряд ли… того-самого… скоро увидимся. – Айбар хотел сказать что-то еще, волновался, опускал глаза, но не договаривал. – Иди домой.

– Mes enfants, вы поженитесь, – прошелестел Арсений Михалыч, – поверьте, с моего места такие вещи хорошо видно. А нынче требуется жертва.

Неуместная реплика упала под ноги, покатилась к приоткрытой балконной двери, выскользнула наружу, чтобы о ней поскорее забыли. Айбар потерянно молчал, не зная, что положено говорить в таких случаях, Ася посильнее прижала к груди драгоценную скрипку – роковую свидетельницу неожиданного пророчества.

– Караул! Убили! – с улицы раздался истошный бабский вопль. Наверняка чей-то благоверный напился-таки до одури и выгнал свою половинку проветриться, пока не улягутся буйные алкогольные пары в его простреленной голове. – Убили, убили насмерть! – Баба разошлась, положив конец дискуссии в каморке на втором этаже. Айбар встал и включил верхний свет. Беспокойная лампочка закачалась, разметав по углам остатки тайны.

– Скажите, что она ваша, ma cherе. – Корниевский показал глазами на Страдивари, Ася в который раз кивнула. – Сберегите ее.

Через четверть часа двор кишел милиционерами и разбуженными жильцами. Каиржан мерял неспешными шагами пятачок под бельевой веревкой, потом кривенькую дорожку к подъезду, подзаборные рюшки полыни и те самые роковые кусты шиповника. Он выискивал раскиданные кусочки мозаики, но не всерьез, чисто для проформы. Самое главное и решающее глаз выхватил сразу: убитого перепоясывал ремень покойного Бауржана с пряжкой, собственноручно выкованной из старой оловянной ложки. После гибели на теле не нашлось ни ремня, ни пряжки, злыдень позарился даже на такую мелочь. И вот она отыскалась, родная, как будто Бауржан с того света передал привет. Получалось, что не успел братуха за него отомстить, кто-то опередил.

Ефимыч опрашивал сонных жильцов. В темноте сумбурная история проясниться никак не могла, поэтому всех увезли в участок. К рассвету похолодало, выпала роса, воздух насытился ей и стал пряным, сиреневым. Ненароком приблудившаяся и прочно поселившаяся в отделении кошка устроилась перед открытым окном и нагло выпрашивала угощение, поминутно задирая голову вверх, видимо, там, на чердаке, ее ждали голодные котята.

Первым на допрос привели старика-музыканта. Он долго представлялся, жевал сухими губами интеллигентские слова, а потом заявил:

– Я пришел домой, увидел грабителей и убил их.

– Что? – Каиржану показалось, что он ослышался.

– У бил, говорю. Посудите сами, господин милицейский, не мог же я остаться de sang-froid… хладнокровным? Мой дом грабят! Уносят самое ценное!