Книга Жирандоль, страница 185 – Йана Бориз

– Здрасьти, – вошедшие оторопели.

– Тут… того-самого… я не зажигал света, потому что… потому что не надо… Я сейчас ухожу.

– Ты как здесь, Айбар? – отпрянула Ася. – Тут Арсень Михалычу плохо. – Ее чуткое музыкальное ухо уже услышало в его голосе что-то нерядовое, ноты трагического и неотвратимого набата.

Хозяин квартиры, казалось, не удивился нежданному визитеру.

– S'il vous plaît, деточка, дома мне сразу вольно стало, дышится как прежде, ничего не болит. – Он погладил барышню по руке, отпуская от себя, включил колченогий торшер, мягкий свет полился на истертый зеленый ковер и лежавший посередине лужайки узел из сдернутой с окна желтой шторы. – А… это почему здесь?

Долго и мучительно косноязычил Айбар про свой вечер, путался, перевирал. Во дворе уже сомкнулись последние желтые глазницы, даже нудный кот перестал звать подругу надрывным «мя-а-а-ау».

– Я не понял, как… то есть… того-самого… я р-р-раз – и сразу на войне, там, за линией… Фрицы… ломал, резал, как баранов. А опомнился, когда уже поздно… – Он поник плечами, хлипкое старое кресло недовольно скрипнуло под могучим телом. – Они… в кустах… пока не нашли…

– Стоп! Стоп! Тебе, может, показалось? – не поверила Агнесса.

– Нет, айналайын, я такое знаю. Потом я… того-самого… через балкон… решил ждать. Если надо прятать, то… – Он показал рукой на желтый узел, рукав и правый бок рубашки покрывали мокрые бурые пятна. – Сначала надо убирать, а потом… – Он не смог подобрать подходящих слов и не закончил.

– Вы… вы убили двух человек? Quel malheur![156]– Корниевский картинно приложил кисть к виску.

– Ты… убил? Грабителей? – Ася округлила глаза и стала похожей на встревоженную птицу.

Ей никто не ответил. Темнота за окном молчала: ни собачьего лая, ни милицейского свистка. Шиповник под окном свесил до земли обескровленные плодами ветки, закрыл чужой грех, как будто стал подельником. Обвязав тонкую шею виселичной петлей бельевой веревки, белела стволом печальная одинокая березка. Веревочный жгутик тянулся до забора и цеплялся за жердину, обещая долгий и прочный брак.

Айбар не сводил глаз с Агнессы, выражение ее лица терялось в сумраке, но ему чудились отвращение, брезгливость и страх. Он поступил очень-очень плохо, но как можно попустить, чтобы профессора обнесли? Это трусливо и стыдно. И кто обнес? Мелкие жулики, тыловые тушканы, с какими по одной земле ходить стыдно.

– Меня будут судить… Но это… того-самого… ничего, не страшно… Уже было… Еще посижу… Кто сейчас… не сидит?

Он понимал, что Агнесса для него отныне потеряна. Целый год о ней мечтал, а одного вечера хватило, чтобы отпустить. Что ж, такое с ним тоже уже случалось. За сорок две минуты, по привычке хладнокровно отсчитанные по сросшимся с запястьем солдатским часам, Айбар успел многое передумать. Он порадовался за неверную Ак-Ерке, погрустил о Нурали, попрощался с Платоном-ага и Тоней-апа. Про Асю заглядывать в будущее не хотелось, не дальше сегодняшнего вечера. Жаль, что не успел объясниться, боялся отказа, а теперь получалось, что вообще не спросил о важном. Он ждал, что, услышав про убийства, она разрыдается или вообще упадет в обморок, но теперь выходило, что есть еще пяток минут. Крепкая, хоть и нежная. Ах да, он запамятовал, что она работала сиделкой и до сих пор отбывала повинность в больничной регистратуре, где со смертью на ты. Жалко, что не получилось поцеловать ее губы, попробовать на вкус. Наверное, незабываемые.