Книга Охота на волков, страница 117 – Валерий Поволяев

– Можем пошурупить вместе.

– Как ты отнесешься к тому, если я у тебя на территории больницы поставлю пару-тройку торговых палаток?

– Как отнесусь? Пока не знаю.

– Больным ведь все время требуется что-нибудь купить – то кефир, то бритвенный прибор, то губную помаду, то пакет сока, то бутылку водки…

– Водку нельзя! – Ривкин мелко и радостно засмеялся.

– Но ведь больные – живые люди… А выходить в город, скакать на одной ноге за три-четыре квартала – это же неудобно… негуманно, Аркадий.

– Одноногих у нас – раз, два и обчелся.

– Я имею в виду, что всякий больной человек – это всегда усеченное здоровье, уполовиненное… Если две ноги уполовинить – получится одна, так и со здоровьем. А больным твоим надо создать комфорт, они должны знать – если чего-то нет в тумбочке, это можно купить за дверью, в палатке. Согласен?

– В общем, да.

– Тогда повторяю вопрос: как ты относишься к моей идее?

– Я же сказал: пока не знаю.

– Почему?

– Если ты мне выложишь за каждую палатку по пятьсот долларов – я не соглашусь, если заплатишь две тысячи, скажу: «Я – одобрям-с!»

– Две тысячи – за все?

– Две тысячи – за каждую!

– Стари-ик, мы же давние друзья…

– Дружба дружбой, а картошечка врозь. Это еще в Великую Отечественную войну так было установлено. Имей в виду: если бы ты не был давним моим корефаном, я бы с тебя не две тысячи взял за каждую точку, а пять.

– Ну давай хотя бы на полутора тысячах сойдемся.

– Не-а. – Ривкин немо потряс ладонью, будто ухватился рукой за горячую сковородку. – Народ не поймет. У меня же и начальство есть, а оно тоже имеет хорошее зрение. Понимаешь меня?

– Увы, более чем…

– А уж об аппетите я не говорю.

– Значит, «сконту», как это принято у итальянцев, мне не получить?

– Не-а, – доброжелательно произнес Ривкин, снова рассыпался дробным радостным смешком.

Скидку Шотоев все-таки получил, иначе он не был бы Шотоевым: сошлись на тысяче семистах пятидесяти долларах, меньше Ривкин брать не мог.

– И то лишь ради тебя, – сказал он на прощанье Шотоеву, – другому пришлось бы заплатить по пять штук «зеленых» и ни цента меньше… К больнице давно подбираются коммерсанты, стараются закинуть свой бредень, да я не даю. Ты – первый, кому это удалось.

Шотоев улыбнулся скромно – не верил он Ривкину. Расплатился деньгами, взятыми в квартире Попондопуло. Деньги никакой кровью не пахли. Они вообще ничем не пахнут. От них лишь исходят токи благополучия, а аромата – никакого.

Самое вкусное, что появилось в последнее время в краснодарских магазинах – ножки Буша, американские окорочка, посылаемые в Россию едва ли не по ленд-лизу – программе помощи времен Великой Отечественной войны, и Пыхтин, когда приходил в магазин, обязательно брал себе килограмма полтора копченых куриных окорочков.

Он мог съесть эти полтора килограмма за один раз – такие душистые, вкусные, мягкие были ножки Буша, – с языком проглотить можно. Жаль, он ничего ныне не пьет, – совсем перестал пить, – а то с водочкой окорочка проскакивали бы еще лучше.

Магазины ныне какие-то странные пошли: среди душистых колбасных кругов можно было увидеть то, чего не было раньше в продуктовых магазинах – цветастые пачки с рисунчатыми женскими колготками и полиэтиленовые флаконы с жидким мылом, полосатые мужские майки а ля «морская тельняшка» и трусы с присохшими к ним пятнами яичного желтка, рядом с мешками сахара может стоять пара ящиков гвоздей, а в углу, в будке, окованной железом, – примоститься меняла.