Книга Убийство перед вечерней, страница 63 – Ричард Коулз

Миссис Бакхерст заиграла заключение, «Песню без слов соль минор» Мендельсона (Дэниел задумался, не была ли эта пьеса немым укором за то, что они спели до этого), дети послушными вереницами разошлись по своим классам. В зале стало пусто и тихо, остались только Дэниел и миссис Гоше, которая помогла ему передвинуть пианино (миссис Бакхерст его двигать не могла из-за больной спины).

– Как дети, в порядке? Что вы им рассказали про убийство? – спросил Дэниел.

– Одни подавлены, другие толком не поняли, что произошло. У нас никогда раньше не было убийств. Мы стараемся как-то успокоить детей, но больше всего потрясены как раз учителя. И родители.

– И какие настроения среди родителей?

– Волнуются, в безопасности ли дети. Убийца ведь не пойман. Ходят разные слухи. Гадают, кто это мог быть. Мы стараемся всех успокоить, но разве я сама хоть что-то знаю?

– А что говорят в учительской?

– То же самое. У нас вчера был педагогический совет. Я думаю, всем станет легче, когда мы узнаем, что на самом деле произошло и почему. Это ведь вы обнаружили его тело?

– Да.

– Каково это – обнаружить тело?

Дэниел не нашелся, что ответить.

– Простите, Дэн.

– Я стараюсь не слишком много об этом думать. Главное – продолжать делать свою работу, правда?

– Да. А что полиция? У них есть какие-то соображения?

– Они мало что говорят, в основном задают вопросы. Думаю, они сейчас пытаются составить целостную картину того, кто когда и где был.

– Говорят, купальню опечатали.

– Да. Наверное, там что-то нашли.

– Я там уже сто лет не была, думала, ее давно закрыли. Вы знаете, что там на стене есть фреска?

– Да, я ее видел. Но думал, что другие – нет. Откуда вы про нее знаете?

– Мне Эрве рассказал. – Эрве, муж Катрины, родился от одного из побывавших в Чемптоне французов и неизвестной матери, после чего был усыновлен и воспитывался в деревне. – Он всегда знал об этой картине. Он думает, что она как-то связана с его отцом.

– С его отцом?

– Говорят, его отец был художником – его послали сюда лечиться от ран, но он умер. От него Эрве и получил свое имя. Его назвали в честь человека, которого он никогда не видел.

– Да, кажется, я об этом слышал.

– А кто его мать, остается загадкой.

– Кажется, и об этом я слышал.

– Возможно, одна из местных девушек, которую он обрюхатил. Ее Эрве тоже никогда не видел, он вырос в приемной семье.

Вот так война играла судьбами, подумал Дэниел: раскидывала людей направо и налево, так что, когда вернулась мирная жизнь, они уже жили не там, где прежде, и сами были не теми, что прежде.

– А ему не хочется узнать про них побольше?

Дэниел вспомнил, что в прежнем его приходе был человек, которого усыновили в младенчестве и который узнал тайну своего усыновления, лишь когда ему было уже за двадцать. Он вычислил свою биологическую семью и без предупреждения постучал в дверь дома в незнакомом городе. Ему открыл мужчина, как две капли воды похожий на него: несколько секунд оба молча смотрели друг на друга, потом мужчина осторожно закрыл дверь.

– Иногда хочется. В следующем году у нас будет специальный день памяти по случаю пятидесятилетней годовщины начала войны. Мы хотим воссоздать в школе атмосферу тех лет: одеться по тогдашней моде, поставить на стол вултонский пирог [91]и яичный порошок, если нам удастся его найти, и попросить людей из деревни, кто постарше, рассказать, как тогда жилось. Я предложила Эрве сделать проект про «Свободную Францию» в Чемптоне, и он теперь просто одержим этой идеей. Он уже поговорил с Недом Твейтом. Нед – наш местный эксперт по французам. Он ходил по домам, расспрашивал стариков, тех, кто тогда работал в имении, и записывал их на диктофон.