Книга Убийство перед вечерней, страница 66 – Ричард Коулз

Дэниел помахал ей. Она помахала в ответ, так что он взял свой кусок торта и чай и подсел к ней за столик.

– Здравствуйте! Дора, это ведь Кэт пекла?

– Да, а с чего бы ей не печь?

– Не с чего, разумеется.

– Может, нам и не нравится эта надутая Дот Стейвли, – продолжала Дора, – зато покупателям нравятся наши торты, а нам нравятся деньги.

– Они изумительные, – сказал Дэниел, надеясь, что его не поймут превратно (с сестрами Шерман в этом никогда нельзя было быть уверенным). – А ваш яблочный пирог вообще лучше всех, что я пробовал. Настоящая высокая кухня.

– А вы небось думали, что мы тут готовим только пятнистого дика да заварной крем [100], правда?

Дэниел хотел было возразить, но понял, что не может сделать этого с чистым сердцем, и потому ответил:

– Да, признаться, я так думал.

– Это всё французы. В господском доме жил шеф-повар, он научил меня готовить яблочный пирог. И многое другое. А еще же тут были макаронники. Эти научили нас варить приличный кофе.

– Вы имеете в виду итальянских военнопленных? – осторожно уточнил Дэниел.

– Кого же еще? – сказала Дора. – Их проводили через город по пути в лагерь в Малом Фриммингтоне. Ох и красавцы они были и весельчаки. Так с ходу и не скажешь, что попали к нам с войны. Все наши девчонки им вслед махали.

Дэниел вспомнил свой разговор с капелланом американских воздушных сил: он служил на военной базе где-то на равнинах Нортгемптоншира, откуда поднимались в воздух «летающие крепости» [101], чтобы бомбить города северной Германии. На этой базе размещались тысячи американцев, и они ходили в Браунстонбери посидеть в пабе и посмотреть кино – а жительницы Браунстонбери ходили посмотреть на них: женщин прельщал их заграничный акцент, их щедрость, трудность выпавшей им судьбы. В суровое, скупое на любовь военное время люди щедро делились теми радостями и удовольствиями, которые еще были им доступны. Дэниел порой гадал, что оказалось страшнее для этих итальянских мальчиков и мужчин: испытать на себе ужасы войны, сдаться в плен, пройти через лагерь или же застрять в деревянной хижине в Мидленде, где в сырое, темное утро нечего выпить на завтрак, кроме перестоявшего чая. И вдруг его посетила мысль: а ведь Кэт и Дора Шерман сами были в то время молодыми девушками – сближались ли они с американцами и получали ли взамен нейлоновые чулки, жвачку и кофе?

– Плохо дело вышло с мистером Боунессом, ректор.

– Ваша правда, Дора. – Они помолчали. – Вы его знали? Я имею в виду, до того, как он приехал сюда работать.

– Не могу сказать, что знала. Мальчиком я его помню. Он здесь до войны проводил все каникулы. Они с его светлостью были кузенами, ну вы знаете, а как умер его отец, прямо сблизились. Мы их частенько видели в Чемптоне, пока сюда не приехали французы. Тогда семья все больше стала жить в Норфолке.

– А вы?

– Что я?

– Вы же тоже служили в усадьбе?

– Да, мы с Кэт тут служили, но война все поменяла.

– Вы, кажется, были горничной у матери лорда де Флореса?

– Да, я состояла при ней. Кэт тоже была горничной, но прислуживала за столом. В то время еще носили форму, чепчик и передник. И перед господами делали книксен.

– А что случилось, когда началась война?

– Нас разлучили. Я вместе с семьей поехала в дом в Раднеме прислуживать ее светлости, а Кэт осталась здесь, помогать на кухне. А потом наоборот: Кэт отправили в Раднем, а меня вернули сюда. Нас все время перетасовывали.