Книга Снежный феникс, страница 12 – Рона Рэйн

Из маминой песни, из северного лета.

Он откроет не дверь, а судьбу,

Где ты – не потерянная, а найдена вновь.

Где страх – не враг, а лишь тень,

А ты – свет, что не гаснет в снегах.

Спи.

Пусть снится тебе, как сияние ложится

Кольцом вокруг сердца, как нить.

Ты – не одна.

Ты – север.

Ты – свет.

Спи…

Я с тобой.

Всё внутри меня дрожало. Я узнала этот голос, узнала эту колыбельную. Новое воспоминание накрыло меня с головой, словно ледяной вихрь, уносящий в прошлое.

– Милая, – мама допела свою колыбельную и провела ладонью по моим волосам. Её прикосновение было таким тёплым, таким настоящим. – Ты чего не спишь?

– Мам, поспи сегодня со мной. Мне страшно.

Она не стала спорить, не стала уговаривать лечь спать. Просто откинула одеяло и легла рядом, придвинувшись ближе.

– Ты ведь на Севере, здесь тебе нечего бояться.

– А если так случится, что я потеряю Север? Он ведь скрыт за Северным сиянием.

Мама тихо рассмеялась – звук, похожий на перезвон хрустальных колокольчиков. Она повернулась ко мне, и в её глазах отражалось сияние, пробивающееся сквозь оконное стекло.

– Эва, – она улыбнулась, прижимая меня к себе. Её объятия были такими нежными и мягкими, что мои глаза начали смыкаться. – Ты разве забыла, чему тебя учит папа? Каждый, кто покидает Север, имеет ключ, с помощью которого потом может вернуться.

Щёлкнул внутренний переключатель, и я очнулась. Щёки были мокрыми от слёз. Узор на руке пульсировал – мягко, настойчиво, будто хотел поддержать меня, успокоить, сказать: «Я здесь. Ты не одна».

А я растерянносмотрела, как вихрятся снежинки над полом, медленно оседая и растворяясь в лунном свете. Их танец угасал, оставляя после себя лишь холод и тишину.

– Мама… – еле слышно произнесла я, чувствуя, как внутри всё трепещет.

Боль накрыла волной – острой, всепоглощающей. Больно от того, что я каким‑то образом забыла о своих родителях, о своём доме, о себе. Как можно было утратить то, что составляло саму суть моего существования?

Всё пережитое за последние сутки навалилось разом – тяжесть неизвестности, страх, одиночество, обрывки воспоминаний, которые то вспыхивали, то гасли, не давая собраться в цельную картину. Ноги подкосились, и я опустилась на холодный деревянный паркет, словно вся сила вдруг вытекла из меня.

Слёзы лились градом, обжигая щёки. Я бы сейчас всё отдала за то, чтобы оказаться рядом с мамой – почувствовать её тепло, услышать её голос, уткнуться в плечо и просто быть с ней. Мне это было жизненно необходимо. Потому что теперь, зная, кого я забыла, моя душа разрывалась от необъятной боли – боли утраты, боли вины, боли возвращения памяти.

И в этот миг, сквозь шум в ушах и биение сердца, снова прозвучали слова – отголосок колыбельной, тихий, но ясный:

– Ключ твой – не железо, не медь,

Он из хрусталя, что может открыть.

Мамин голос звучал эхом, отдаляясь, растворяясь вместе с последним вихрем снежинок.

– Аврора, камень, – в голове вдруг послышался голос Арона. Он был тихим и далёким, будто доносился сквозь толщу воды, из‑за горизонта, из другого мира.

Подняв руку, я уставилась на узор на запястье. И вздрогнула.

Он менялся. Плавно, словно оживая, линии перетекали, выстраивались, повторяя до мельчайших изгибов очертания того самого камня, что я нашла на чердаке. Узор пульсировал, подсвечивая кожу мягким голубым светом, будто пытался что‑то сказать.