Книга Абсолютная высота, страница 26 – Александра Полякова

Аня лежала с открытыми глазами, слушая вой ветра и его дыхание. Она думала о маленьком мальчике и холодном стекле. Думала о всепоглощающей белизне лавины. Два разных вида небытия. Его – от отсутствия чувств. Её – от их переизбытка. И теперь, здесь, в этой металлической скорлупе на краю света, эти два небытия странным, мучительным образом соприкоснулись. И в точке соприкосновения родилось что-то новое. Не любовь. Ещё нет. Но необходимость. Глубокая, животная необходимость друг в друге для выживания не только физического, но и душевного.

Она знала, что завтра будет хуже. Холод, голод, отчаяние возьмут своё. Но в эту первую, бесконечно длинную ночь на леднике, среди ужаса и льда, произошло чудо страшнее катастрофы: они перестали быть чужими.

Глава 7

Ночь была не сном, а долгим, мучительным проваливанием в ледяное забытье. Аня дремала урывками, каждые пятнадцать-двадцать минут её будоражил новый порыв ветра, новый скрип металла или волна физического дискомфорта, исходящая от Леона. Его сон был беспокойным, насыщенным обрывками кошмаров, которые прорывались через его психическую защиту и бились, как пойманные птицы, в её собственном сознании. Она ловила образы: черная дорога, отражение фар в мокром асфальте, летящий навстречу силуэт грузовика, и затем – всепоглощающий белый свет, который не был светом, а был именно отсутствием всего.

Под утро холод достиг такого пронзительного, костлявого качества, что даже дышать стало больно. Воздух внутри самолета был густым и мерзлым, каждый вдох обжигал легкие. Химические светлячки потускнели, их зеленоватое свечение теперь едва освещало контуры их лиц. Газовая горелка потухла несколько часов назад – баллончик был почти пуст. Аня берегла последние минуты его жизни для кипячения воды.

Когда первый призрачный серый свет начал просачиваться сквозь заиндевевшие и заснеженные окна, она поняла, что не чувствует пальцев ног. Это был плохой знак. Очень плохой.

Она заставила себя пошевелиться. Каждое движение требовало титанических усилий, будто её тело было отлито из свинца. Сначала она просто согнула и разогнула пальцы рук в перчатках, почувствовав болезненное покалывание. Потом осторожно потянулась, разминая онемевшие мышцы спины и шеи. Скрип её суставов прозвучал оглушительно громко в тишине.

Леон спал, скрючившись в своем коконе из майлара. Его дыхание было поверхностным, но ровным. Аня почувствовала тупую, глубокую усталость, исходящую от него, и легкую, фоновую тошноту – вероятно, от голода и обезвоживания. Она решила его не будить. Пусть спит. Сон – это единственное бесплатное убежище.

Она доползла до аварийного люка, отодвинула ветрозащитный барьер из подушек и, собрав волю в кулак, приоткрыла его на сантиметр. Ослепительная белизна ворвалась внутрь, заставив её зажмуриться. Ветер стих, сменившись ледяным, неподвижным затишьем. Мир снаружи был монохромным: белое небо сливалось с белым снегом, и только темные скалы по краям плато нарушали это стерильное безмолвие. Видимость была лучше, чем ночью, но от этого не стало легче. Они были в гигантской, безжизненной чаше, заваленной снегом. Ни признаков жизни, ни звуков, кроме собственного сердца.

Аня быстро захлопнула люк. Холод уже проник внутрь. Нужно было действовать.

Она разыскала последний, самый маленький баллончик с газом, присоединила его к горелке. Пламя вспыхнуло слабым, голубым язычком. Она снова наполнила кружку снегом и поставила греться. Пока снег таял, она взяла складную лопатку и стала методично, сантиметр за сантиметром, счищать иней со внутренней поверхности окон. Это был бессмысленный с точки зрения тепла труд, но он давал ей цель. Движение. Контроль над хоть чем-то.