Книга Абсолютная высота, страница 25 – Александра Полякова

Леон сидел, сжав обожженный палец, и смотрел на неё. Он видел, как она отреагировала. Видел ужас в её глазах. И он понял. Понял, что она не просто почувствовала его боль. Она увидела его. Увидела то самое ядро холода, вокруг которого выстроилась вся его личность.

– Ты… – начал он, но голос сорвался.

– Я увидела, – прошептала Аня. Слёзы текли по её лицу, но теперь это были слёзы не над своей болью, а над его. Над тем маленьким мальчиком, прижатым щекой к холодному стеклу, который решил, что лучше ничего не чувствовать, чем чувствовать это. – О, Боже, Леон… я увидела.

Он зажмурился, как будто её слова, её взгляд, её слезы были для него больнее, чем ожог. Его защита, его цитадель изо льда, треснула под тяжестью этого простого человеческого сострадания. Не анализа. Не изучения. Со-страдания. Страдания вместе.

– Не смотри на меня так, – выдавил он, и его голос был поломанным, детским. – Не надо. Я не могу… я не вынесу этого.

Но Аня не могла отвести взгляд. Потому что впервые за всё время его эмоциональное поле не было хаотичным или враждебным. Оно было… хрупким. Раскрытым, как страшная, кровоточащая рана. И её собственный «дар», её проклятие, вдруг обрёл смысл. Не для того, чтобы страдать от чужих эмоций, а для того, чтобы понять. Чтобы увидеть боль, которую человек даже сам себе не может признать.

Она медленно, давая ему время отпрянуть, протянула руку. Не к его руке. К кружке с теплой водой. Она взяла её, смочила уголок термоодеяла и осторожно, с невероятной, почти материнской бережностью, прикоснулась мокрой тканью к его обожженному мизинцу.

Физическое облегчение было мгновенным и для него, и для неё. Но важнее было другое. В этот момент, в этом простом жесте заботы, их роли окончательно перевернулись. Он больше не был циничным боссом. Она – раздраженным подчиненным. Они были двумя ранеными зверями в одной ледяной ловушке. И одно раненое животное ухаживало за другим.

Леон не отдернул руку. Он смотрел, как она обрабатывает его ожог, и в его глазах стояло немое изумление. Как будто такого простого акта доброты по отношению к нему не совершал никто и никогда с того самого дня. Не из корысти. Не из долга. А потому что она чувствовала его боль и не могла её терпеть.

Когда она закончила, он просто сидел, глядя на свой палец, потом на её лицо.

– Спасибо, – снова сказал он, и на этот раз в этом слове была вся тяжесть его тридцати лет одиночества.

Аня кивнула, не в силах говорить. Ветер снаружи выл ещё яростнее, бросая горсти снега в борт самолета. Холод внутри усиливался. Но в этой ледяной, зеленоватой темноте что-то изменилось. Барьер между ними не рухнул. Он стал прозрачным. И сквозь него они увидели друг в друге не врага и не загадку, а отражение собственного одиночества. Сломанное, уродливое, но настоящее.

Она подвинулась ближе к нему, не для тепла тела, а для того, чтобы его эмоциональное поле, теперь тихое и уязвимое, не растекалось в пустоту, а имело границы. Она свернулась калачиком на своем одеяле, спиной к нему, создавая молчаливый щит.

– Попробуй поспать, – сказала она в темноту. – Я буду следить.

Он ничего не ответил. Но через несколько минут его дыхание стало глубже, ровнее. Он не спал. Он просто существовал. И в этом существовании, впервые за долгие годы, не было одной только пустоты. В ней была боль от ожога, холод, усталость и странное, тихое присутствие другого человека, который знал о нём самое страшное и не отвернулся.