Книга Абсолютная высота, страница 22 – Александра Полякова

Леон сидел, закутанный в свое майларовое одеяло, прислонившись к противоположному борту. Дрожь, сначала мелкая и неконтролируемая, сменилась глубоким, внутренним ознобом, который, казалось, исходил из самого костного мозга. Аня чувствовала этот холод как собственный – леденящую тяжесть в конечностях, ноющую ломоту в суставах. Но это было почти облегчением после урагана его паники. Физический дискомфорт она умела терпеть. Он был прост и понятен.

Она развернула еще одно термоодеяло и накинула его поверх его первого, создавая слой воздушной изоляции. Потом пододвинула к нему пластиковую бутылку с водой, которую держала у себя под курткой, чтобы она не замерзла полностью. Вода была прохладной, но не ледяной.

– Пей, – сказала она тихо. – Маленькими глотками. Обезвоживание на высоте и на холоде наступает быстрее.

Он взял бутылку, его пальцы, длинные и изящные, были неуклюжими от холода. Он сделал глоток, потом еще один. Его горло с трудом работало.

– Спасибо, – прошептал он, и это слово прозвучало так странно в его устах, так непривычно и несвоевременно, что Аня вздрогнула.

Она кивнула, не глядя на него, и вернулась к своим делам. Она превращала салон в убежище. Используя аварийный скотч и оторванные от сидений подушки, она создала подобие ветрозащитного барьера у двери и аварийного люка, откуда тянуло холодом. Потом, с помощью складной лопатки, набрала снега в металлическую кружку из набора и поставила его на газовую горелку. Пламя было слабым, едва ли не духовкой, но через несколько минут снег начал таять, и в воздухе повисло обещание теплой воды.

Тишина между ними была тяжелой, но не враждебной. Она была заполнена звуками их выживания: шипением горелки, скрипом самолета на ветру, их собственным дыханием. Аня чувствовала, как его сознание медленно возвращается из оцепенения. Мысли становились четче, но были хаотичными, как осколки разбитого зеркала. Она улавливала обрывки: «…отчет по кварталу… нужно позвонить… мать…» И каждый такой обрывок вызывал у неё всплеск чужой, невнятной тревоги или боли.

– Почему ты не летишь? – вдруг спросил он, его голос был хриплым, но уже более связным.

Аня на мгновение замерла, помешивая тающий снег палочкой. – Что?

– Ты – пилот. Самолет – твое всё. Почему ты не в кабине? Не пытаешься что-то починить, не слушаешь радио?

Она вздохнула. – Радио мертво после удара молнии. Генератор, скорее всего, тоже. Починить это здесь, голыми руками, невозможно. А кабина… самая холодная часть. Стекло – это огромный радиатор. Здесь, в салоне, теплее. И безопаснее.

– Безопаснее, – повторил он, и в его голосе снова прозвучала та самая плоская, аналитическая нота, но теперь она была приглушена усталостью. – От чего? От погоды? Или от меня?

Аня подняла на него взгляд. В зеленоватом свете светлячков его лицо казалось изможденным, древним. Но в глазах, запавших и обведенных темными кругами, теплился тот самый холодный, голодный интеллект.

– От необходимости смотреть на всё это, – честно ответила она, махнув рукой в сторону замерзших окон. – Иногда незнание… полезнее.

Он кивнул, как будто это был разумный бизнес-аргумент. Потом спросил: – Ты действительно чувствуешь? Всё, что я… испытываю?

Вопрос висел в воздухе, тяжелый и неудобный, как обнаженный нерв. Аня хотела солгать. Отмахнуться. Но какая была разница сейчас? Они были в ледяной могиле. Притворство стало роскошью.