Книга Абсолютная высота, страница 24 – Александра Полякова

А потом – яростный рывок. Боль в грудине. Холод снова, острый и враждебный. Голоса. Руки, откапывающие меня. И когда я делаю первый, судорожный вдох, в меня врывается не воздух. В меня врывается МИР. Весь его шум, его боль, его хаос. Как будто кожу с меня содрали, и теперь каждое прикосновение ветра, каждый взгляд, каждая чужая эмоция – это рана.

Аня открыла глаза. Она сидела, обхватив себя руками, и вся дрожала. Не от холода. От памяти. Слезы текли по её щекам, но она их не чувствовала. Она чувствовала то давнее, вселенское соединение и последующее, мучительное разъединение.

– Клиническая смерть, – хрипло выдохнула она. – Четыре минуты. Когда меня откопали… что-то переключилось. Или сломалось. Теперь я не просто эмпат. Я – губка. И весь мир – это океан боли, в котором я тону, впитывая каждую частичку.

Она рискнула взглянуть на Леона. Он сидел неподвижно, его лицо было застывшей маской, но его глаза… в них бушевала буря. Он не просто слушал. Он впитывал. И через их связь Аня чувствовала не жалость. Не ужас. А узнавание. Глубокое, костное узнавание своей собственной пустоты в её переполненности. Они были разными полюсами одной и той же аномалии – неспособности существовать среди людей.

Он медленно поднял руку, потянулся к горелке, будто тянулся к костру в ледяной пустыне. Но его движения были неточными, пальцы дрожали.

– Осторожно, – автоматически сказала Аня, но было уже поздно.

Его мизинец чиркнул по металлическому краю кружки, стоявшей прямо над пламенем. Он дёрнул руку назад с коротким, подавленным вскриком.

Острая, яркая вспышка физической боли ударила Аню в её собственный мизинец. Она вскрикнула, сжимая руку. Но это была не просто боль. Вместе с ней, как ударная волна, пришло нечто из его прошлого

Жар. Невыносимый, сухой жар, исходящий от расплавленного пластика и горячей обивки. Запах гари, смешанный со сладковатым, тошнотворным ароматом материнских духов «Chanel No. 5». И холод. Холод стекла, к которому я прижат щекой. Я не могу пошевелиться. Что-то тяжелое давит на ноги. В ушах – тихий звон, а сквозь него – булькающий, страшный звук. Папа пытается дышать. Рядом, на сиденье, лежит плюшевый мишка с оторванной лапой. Его подарили мне на прошлое Рождество. Я смотрю на этого мишку и думаю: «Он сломан». И больше никаких мыслей. Никакого страха. Никакой боли. Только наблюдение. Стекло холодное. Мишка сломан. Папа хрипит. Мама не издаёт ни звука. И внутри меня – огромная, белая, идеально ровная пустота. Как чистый лист бумаги. И этот лист начинает впитывать в себя всё: звуки, запахи, ощущение холода от стекла. Впитывает и хранит. Навсегда. А потом появляются огни, сирены, чужие руки, которые вытаскивают меня. И отрывают от холодного стекла. И в тот момент, когда моя щека отлипает от него, я понимаю: всё, что я чувствовал – этот холод, – уходит. Остается только белый лист. Пустой. Навеки.

Аня ахнула, отшатнувшись, как от удара током. Она смотрела на Леона широко раскрытыми глазами, полными ужаса и прозрения. Его ожог на мизинце был ничтожен. Но та боль, что пришла с ним… это была не просто его детская травма. Это было рождение его пустоты. Тот самый момент, когда его способность чувствовать не атрофировалась, а была выжжена, заменена архивом холодных ощущений.