Книга Абсолютная высота, страница 28 – Александра Полякова

Аня, чувствуя звон в своих собственных ушах и тот леденящий, внутренний холод, поняла, что происходит. Она не стала его тормошить, не стала задавать вопросы. Вместо этого она сделала единственное, что пришло в голову. Она села рядом с ним на пол, спиной к тому же борту, и осторожно, очень медленно, прислонилась к нему плечом.

Физический контакт. Прямой, осознанный. До этого они лишь косвенно передавали предметы, их взаимодействие было опосредованным. Теперь же её плечо, одетое в толстую куртку, касалось его плеча.

Для неё это было как сунуть руку в кипяток. Через точку соприкосновения хлынул поток: головная боль от удара, звон в ушах, и под ним – тот самый древний, вымороженный ужас, тот самый «белый лист», готовый впитать в себя весь мир, лишь бы не чувствовать. Она сжала зубы, ощущая, как по её спине бегут мурашки от холода, который не был температурным.

Но она не отстранилась.

И произошло нечто. Его погружение в память, казалось, наткнулось на препятствие. На её присутствие. На живое, дышащее, страдающее сейчас, которое физически давило на него своим весом и своей собственной болью. Он медленно, с трудом повернул голову и посмотрел на неё. Его глаза были мокрыми не от слез, а от того внутреннего напряжения.

– Зачем? – прошептал он. – Тебе же больно.

– Да, – честно ответила Аня, её голос дрожал. – Но это моя боль. Я выбрала её. А та… та боль уже прошла. Она только память. Не позволяй ей съесть тебя снова.

Он смотрел на неё, и в его взгляде было что-то похожее на изумление дикаря, впервые увидевшего огонь. Он не понимал её логики, её жертвенности. Но он чувствовал её последствия. Её присутствие, её разделенную боль вытягивали его из трясины прошлого, назад, в холодный, невыносимый, но реальный настоящий момент.

Он глубоко вздохнул, и звон в его ушах (и в её) начал стихать. Он не отодвинулся. Он оставался прислоненным к ней, принимая эту странную опору.

– Я не помню, чтобы плакал тогда, – тихо сказал он, глядя на свои руки. – На похоронах все плакали. А я – нет. Я смотрел на гробы и думал о том, что лакированное дерево отражает свет слишком ярко.

Аня слушала, чувствуя, как под его спокойными словами клокочет море невыраженного горя, которое он сам себе запретил.

– Возможно, ты и заплакал, – сказала она осторожно. – Просто внутри. А снаружи… там было слишком холодно. Как здесь.

Он кивнул, и этот кивок был полон такой безысходной благодарности за это простое объяснение, что у Ани снова сжалось горло.

Они сидели так, прижавшись друг к другу плечами, пока последний баллончик с газом не испустил последнее шипение, и пламя не погасло. Теперь у них не было даже этого крошечного источника тепла. Только их тела, медленно остывающие, и странная, болезненная связь, которая грела изнутри, обжигая.

Леон первым нарушил молчание.

– Мы не выживем, если будем просто сидеть, – сказал он, и в его голосе не было пораженчества. Была та же холодная констатация, что и раньше, но теперь она была направлена вовне, на проблему, а не внутрь, на себя.

– Что предлагаешь? – спросила Аня, тоже переходя на «ты». Формальности умерли в ту ночь.

– Нужен сигнал. Больше, чем маяк. Маяк могут не увидеть в этой белизне. Нужен дым. Огонь.

– У нас нет топлива для костра. И выходить наружу опасно – трещины.