Книга Абсолютная высота, страница 31 – Александра Полякова

Возвращение в самолёт было похоже на погружение в склеп. После хотя бы иллюзорной активности на улице, салон казался ещё более тесным, тёмным и обречённым. Холод, никуда не уходивший, теперь въедался в кости с новым, знакомым упорством.

Аня первым делом проверила запасные батареи к рации. Мёртвы. EPIRB по-прежнему мигал своим одиноким красным глазком, но это была молитва в пустоту, а не гарантия спасения. Она методично пересчитала еду ещё раз, как будто цифры могли измениться. Шесть энергетических батончиков. Три плитки шоколада. Пакетик с орехами и сушёными ягодами. На двоих, при экстремальном расходе калорий на терморегуляцию, этого хватит на три, от силы четыре дня полуголодного существования. Если спасатели не придут за это время…

Она отогнала мысль. Сидеть и считать часы до конца было пыткой. Нужно было занять тело и разум.

Леон, казалось, читал её мысли. Он сидел на своём месте, но уже не в оцепенении. Его взгляд, острый и аналитический, изучал внутренности салона, как инженер изучает чертёж поломанной машины.

– Тепло уходит не только через щели, – произнёс он, его голос был хриплым от холода, но чётким. – Металл – отличный проводник. Мы греем воздух внутри, а стены отдают холод снаружи. Нужна изоляция.

– У нас нет изоляции, – возразила Аня, снимая перчатки, чтобы растереть побелевшие пальцы.

– Есть, – он указал на сиденья. – Обивка. Поролон. Ткань. Это не идеально, но лучше, чем ничего.

Она поняла его мысль. Это было отчаянно. Варварски. Но логично. – Ты предлагаешь разобрать салон?

– Я предлагаю выжить, – просто сказал он. – Дай нож.

Она колебалась секунду, потом протянула ему аварийный нож с серрейторным лезвием. Он взял его, и его пальцы, несмотря на холод, сомкнулись на рукояти с уверенностью, которая удивила её. Он подошёл к ближайшему пассажирскому креслу, ощупал соединения и начал работать.

Это было нелегко. Замёрзшая ткань и пластик не поддавались, металлические крепления были закручены до предела. Леон работал молча, с сосредоточенным упрямством, временами останавливаясь, чтобы отдышаться или отогреть пальцы под мышками. Аня наблюдала за ним, чувствуя его усилия как напряжение в собственных мышцах, его разочарование при неудаче как приступ досады. Но под этим – странное, глубокое удовлетворение от самого процесса, от разрушения с целью созидания.

Он не в самолёте. Он в кабинете отца, лет десять назад. Массивный дубовый стол, пахнущий полиролью и сигарным дымом. Отец, Хенрик Брандт, разбирает перед ним старый, неработающий швейцарский механический хронометр. Его руки, крупные, с короткими пальцами, двигаются с хирургической точностью.

«Смотри, Леон, – говорит отец, его голос низкий, спокойный. – Каждая деталь на своём месте. Каждая имеет значение. Беспорядок, эмоции, суета – это для слабых. Для тех, кто не умеет думать. Ты должен видеть систему. Понимать, как всё связано. И тогда ты сможешь всё починить. Или… разобрать на части, если это того требует.»

Маленький Леон смотрит, заворожённый, как тонкие шестерёнки, пружинки, мостики аккуратно выкладываются на бархатную подушечку. В этом есть красота. Порядок. Контроль. Ничего лишнего. Никаких криков, которые иногда доносятся из-за дверей спальни матери. Никаких слёз. Только логика металла. Он протягивает руку, чтобы коснуться самой маленькой, блестящей шестерёнки.