Книга Абсолютная высота, страница 29 – Александра Полякова

– В самолете есть топливо, – сказал он, глядя на неё. – В баках. Остатки.

Аня почувствовала холодный укол страха – уже своего собственного. – Это безумие. Малейшая искра – и мы взлетим на воздух. Или отравимся парами.

– Значит, нужно делать это снаружи. Аккуратно. – Он встал, его движения были скованными, но решительными. – У меня есть зажигалка. Давай, Аня. Ты знаешь, как это сделать. Я не знаю. Но я буду делать то, что ты скажешь.

Он называл её по имени. И это звучало не как фамильярность, а как признание её компетенции в этом новом, смертельном мире. Он, всесильный Леон Брандт, передавал ей командование.

Аня посмотрела на него, на его бледное, решительное лицо, на глаза, в которых горел не страх, а та самая опасная, живая искра – искра воли к жизни. И она поняла, что он прав. Пассивное ожидание смерти было хуже, чем рискованная попытка выжить.

Она медленно поднялась. Её тело кричало от протеста. – Хорошо. Но по моим правилам. Всё, что я скажу, без обсуждений.

– Без обсуждений, – согласился он.

Они подготовились как к операции. Надели всё, что было: дополнительные носки, перчатки, капюшоны, закрыли лица шарфами из того же майлара, оставив лишь щель для глаз. Аня взяла ледоруб, длинную стропу из аварийного набора и пустую металлическую банку из-под пайка. Леон – зажигалку и нож.

Она первой осторожно открыла люк и выбралась на крыло. Холод ударил с такой силой, что перехватило дыхание. Воздух был сухим и колючим, как стекловата. Она осмотрелась. День был ясным, безветренным и безжалостным. Солнце, низкое и бледное, не давало тепла, лишь слепило, отражаясь от миллиардов снежных кристаллов. Трещины вокруг были видны четче – темно-синие, почти черные шрамы на белом теле ледника.

Она закрепила стропу вокруг ближайшего прочного элемента конструкции – стойки шасси – и привязала другой конец к себе, создав страховку. Потом помогла Леону выбраться. Его лицо сразу побелело от инея на ресницах и бровях.

Двигаясь медленно, скользящими шагами, проверяя каждый сантиметр снега перед собой ледорубом, Аня повела его вдоль фюзеляжа к хвостовой части, где находились топливные баки и дренажные клапаны. Она знала конструкцию своего PC-12 наизусть. Найдя небольшой сервисный клапан, она показала Леону, куда подставить банку.

– Когда я скажу, – прошептала она, её слова замерзали в воздухе белым облачком. – И ни единой искры. Ни зажигалки, ничего. Понял?

Он кивнул, его глаза за узкой прорезью шарфа были сосредоточены на её руках. Она взяла нож, нашла дренажный штуцер и осторожно начала его отворачивать. Пахнуло парами керосина – резкий, химический запах, который на мгновение перебил все другие ощущения.

Запах гари. Не керосина. Горящей резины, пластика, ткани. И ещё… мяса. Я бегу, вернее, пытаюсь бежать по глубокому снегу, моё снаряжение бьёт по бокам. Мы уже третий час ищем вторую группу туристов. И вот мы находим. Обломки маленького самолета, врезавшегося в склон. Небольшой, частный, как мой. Я вижу ещё дым. Вижу движение. Я бегу быстрее, кричу что-то своей команде. И тогда я понимаю, что чувствую. Не запах. Боль. Не свою. Чужую. Разлитую в воздухе, как этот дым. Отчаянную, жгучую, слепую боль от ожогов, от переломов, от страха. Она врывается в меня, как штурмовой отряд, сбивает с ног. Я спотыкаюсь, падаю лицом в снег, и он становится красным от крови, которую я чувствую, но не вижу. Я не могу дышать от этой чужой агонии. А мне нужно бежать. Нужно спасать. Но как спасать, когда каждая чужая боль ощущается как твоя собственная, парализуя, лишая воли?