Книга Абсолютная высота, страница 33 – Александра Полякова

Это было не просто физическое ощущение. Это было как если бы два разбитых магнитных поля, отрицательных полюса, сошлись. Его холод, его пустота, его страх перед контактом врезались в её гиперчувствительность. Она почувствовала мурашки по всей коже, тошноту, головокружение. Но под этим – слабый, далёкий источник тепла. Его живое тело. Его сердцебиение, которое он пытался замедлить силой воли.

– Дыши, – прошептала она сквозь стиснутые зубы. – Со мной. Вдох… выдох…

Он пытался. Его дыхание было прерывистым. Но постепенно, следуя за её ровным, нарочито спокойным ритмом, оно начало выравниваться. Она чувствовала, как напряжение в его мышцах, в его психике, медленно, по миллиметру, начинает спадать. Он не расслаблялся. Он капитулировал перед необходимостью. И в этой капитуляции было странное облегчение.

И тогда, в темноте, прижатые друг к другу спинами, как два щенка в гнезде, они начали говорить. Не потому что хотели. Потому что молчание стало невыносимым, наполненным гулом их собственных мыслей и ощущений.

– Я ненавидел, когда меня трогали, – голос Леона донёсся из темноты, тихий и безэмоциональный, как запись. – После… того дня. Рукопожатия, похлопывания по плечу, поцелуи в щеку. Это было… как вторжение. Как будто люди пытались что-то украсть. Или оставить свой след на чистом листе.

Аня слушала, чувствуя, как его слова резонируют с его внутренним состоянием. Холодный, гладкий барьер.

– А что они хотели украсть?

– Саму себя. Мою пустоту. Они пытались заполнить её своими чувствами – жалостью, любопытством, соболезнованием. А я не хотел, чтобы там было что-то чужое. Там должно было быть… ничего. Или то, что было раньше. А его уже не вернуть.

– А что было раньше? – рискнула спросить Аня.

Наступила долгая пауза. Она чувствовала, как его сердце ускорило ритм, как в его памяти зашевелились тени.

– Шум, – наконец сказал он. – Громкий, беспорядочный, раздражающий шум. Мать могла смеяться до слёз, глядя на какую-нибудь глупую комедию, а через пять минут плакать от старой песни по радио. Отец тихо ругался, когда проигрывал в шахматы сам себе. В доме пахло её духами, его сигарами, воском для паркета и яблочным пирогом по воскресеньям. Это было… хаотично. Неуправляемо. Я этого не понимал. Иногда хотелось, чтобы все замолчали. – Он сделал паузу. – И потом они замолчали. Навсегда. И этот шум… он не просто прекратился. Он обратился внутрь. И стал тишиной. Тишиной, которая глохнет.

Аня лежала, чувствуя, как его слова, его воспоминания о «шуме», отзываются в ней странной, болезненной ностальгией. Она вспомнила хаос чувств до своей клинической смерти. Радость от солнца на лице, злость на начальника, тревогу перед экзаменом, счастье от встречи с друзьями. Это был тот самый «шум», который он описывал. И теперь она была обречена слышать и чувствовать его в других, но никогда не испытывать полноценно сама. Они были зеркальными калеками: он, потерявший способность слышать внутренний оркестр. Она, вынужденная слушать все оркестры мира одновременно, не имея своего.

– Моя мать, – внезапно сказала она, сама не зная, зачем делится этим. – Я её не помню. Она умерла, когда я была маленькой. Но иногда, когда я чувствую чью-то безумную, всепоглощающую материнскую любовь… или такую же безумную тоску по ребёнку… мне кажется, я понимаю, каково это. Чувствовать, что тебя любят просто потому, что ты есть. Даже не зная тебя. Это… самая сильная боль из всех, что я ношу. Потому что она не моя. И никогда не будет.