Книга Все, кто мог простить меня, мертвы, страница 46 – Дженни Холландер

Стеф была там, когда я пришла в себя. Она закричала. Нарушила тишину.

Она могла прийти и раньше. Не знаю когда. Я вообще, черт возьми, многого не знаю. Но одно я знаю наверняка: она единственная – единственная выжившая, – кто помнит о той ночи больше, чем я.

Это надо исправить. Прямо сейчас.

– Давай начнем. Пожалуйста. – У нас осталось всего тридцать пять минут. – Я, э-э-э, я познакомилась с Кейт, Гуннаром и Ди, я втюрилась в Джордана, но подумала, что он с Элизой…

– Нельзя так торопиться, Чарли. – Господи, ну она же не умрет, если будет говорить быстрее? – Нам нужно идти шаг за шагом. Помни, мозг – это фабрика…

– Да помнюя про фабрику! Послушай, давай просто начнем. Вечеринка «Пузырьки и кандалы», – тараторю я. – Именно в тот вечер Кейт упала с лестницы. Именно тогда все и началось – у нас с Джорданом.

– «Пузырьки и кандалы», – медленно повторяет Нур.

Я сдерживаюсь, чтобы не сказать: «Не притворяйся, что ты не в курсе». Все читалось уже тогда, как писала пресса. Фото с этой вечеринки довольно быстро утекли в сеть после трагедии: на них мы, молодые и счастливые, держим в руках бутылки шампанского – точнее, кавы, ведь мы были студентами, – позируем в обнимку под вспышками фотокамер, кайфуя от новых друзей и золотистых пузырьков.

– Ну, вечеринка у Зака, – говорю я. – Он пригласил половину группы. Нам попарно сковывали руки и вручали бутылку. Дешевые пластиковые наручники. Дешевое шампанское. Наручники нельзя было снять, пока не допьешь бутылку.

ТОГДА

Может быть, мне показалось, но консьерж в доме Зака насторожился, когда мы сказали, что пришли на вечеринку.

– Она называется «Пузырьки и кандалы», Ашар, – выпалила Кейт. – Пишешь имена на бумажках, кидаешь их в шляпу и…

– Поднимайтесь, – быстро сказал Ашар.

– Спасибо, Ашар! – Кейт послала ему воздушный поцелуй (наверное, нам стоило уйти из кампуса на пару стаканчиков раньше), Гуннар взял ее за локоть, его взгляд говорил: сегодня мы с ней намучаемся.Кейт положила голову мне на плечо, когда мы поднимались на лифте. – Будет так весело, – сказала она радостно, почти про себя.

К тому времени у нас появился определенный распорядок дня, общие привычки и ритм жизни. Почти каждое утро фонтанирующая энергией Кейт врывалась в мою комнату, закидывая меня вопросами о планах на день, о завтраке, о моих снах (кому вообще интересны чужие сны?). Мы заходили за Гуннаром и шли через парк на Кэрролл-авеню в сторону Школы журналистики, стоящей между Школой бизнеса и факультетом медицины, – в жизни наш корпус больше, чем кажется на фото, где видны только дорические колонны и плющ. В перерывах между занятиями мы пили кофе в комнате отдыха (на первом этаже) или работали в одном из боксов на «бокс-этаже» (на одиннадцатом). Боксы представляли собой маленькие стеклянные кабинки, в которых как раз помещалось три человека, если они были не против потесниться. (Мы были не против. Ну, Гуннар был, но мы все равно уговаривали его остаться.)

Нам больше всего нравился угловой бокс: он был ближе всего к кухне, а значит, и к кофемашине. Все знали, где нас найти: Зак забегал, чтобы похвастаться сюжетами для статей и успехами в серфинге и обронить парочку двусмысленных фраз насчет Стеф, а Джордан готовил нам кофе, даже если мы не просили, и заходил в нашу капсулу в одном из своих «джордановских» нарядов: рубашках с яркими принтами, потертых джинсах, безрукавках. (Как только он уходил, мы втроем оценивали его очередной образ по десятибалльной шкале: мы с Кейт давали ему баллы за смелость, а Гуннар, каждый раз приходивший в ужас, отнимал их по той же причине.)