Книга Начало, страница 78 – Никанор Стариков

Лампы дневного света, холодные, заливали металлический простор грузового ангара Странника тусклым сиянием. Но покоя не было и здесь – его вытеснила титаническая задача, нависшая над нами. Ночь, отведённая расой Роу, превратилась не во время отдыха, а в период невероятного интеллектуального напряжения. Словно древние летописцы в скрипториях, мы трудились над созданием не просто отчёта, а нового послания к неизвестной цивилизации. Однако, если нашипредки вкладывали в свитки трепетную веру и надежду, мы должны были быть беспощадно объективны. На кону стояло слишком многое. Орлов, Волков, Егоров и Пшеничная растворились в лабиринтах корабельной сети, став проводниками и селекторами бесконечных потоков информации. Их задачей был сбор, каталогизация объёмных данных, накопленных человечеством. Объём был настолько ошеломляюще велик даже в урезанных бортовых архивах, что эта задача казалось мне невыполнимой. Мы не могли представить себя идеализированной утопией. Это была бы ложь, и Наблюдатель, распознал бы эту ложь мгновенно. Но и вываливать перед ними всю кровавую, противоречивую, иррациональную историю человечества было бы равносильно самоубийству. Нужно было найти баланс. Показать нелинейный путь от хаоса к порядку, от инстинкта к разуму, от вражды к попыткам сотрудничества. Показать болезнь роста целой цивилизации. И они работали. Орлов, с присущей ему тактической прямотой, выстраивал военную летопись: от кремнёвых наконечников до теорий сдерживания, акцентируя не на триумфах разрушения, а на эволюции самой идеи конфликта и его предотвращения. Волков, ас информационных полей, собирал историю коммуникаций – от дымовых сигналов до квантовой запутанности, демонстрируя неуклонное стремление вида преодолеть изоляцию. Егоров, с горящими за стёклами очков глазами, парил в сферах чистого знания: математика, физика, космология… Его раздел был самым стройным и прекрасным, познающим Вселенную.

Александра, она взяла на себя самое сложное – искусство, философию, этику, социальное устройство. Я видел, как она подолгу замирала, выбирая между гомеровским гимном подвигу и кафкианским кошмаром отчуждения, между стройной гармонией Моцарта и диссонантным прозрением Шёнберга, между утопиями Кампанеллы и антиутопиями Замятина. Она искала не шедевры, а диалог. Противоречивый, мучительный, бесконечный диалог человеческого духа с самим собой и со всем миром. В её холодных глазах читалась невероятная усталость и сосредоточенность хирурга, проводящего операцию на открытом сердце всей нашей цивилизации. Пока они трудились, я направился в рубку связиста. Мне нужно было доложить о произошедшем нашему командованию. Я вошёл в каюту связиста и огляделся. Я не был здесь ни разу. В тесном, напичканном мерцающей аппаратурой помещении царилполумрак. У главного пульта, озарённый бледным светом экранов, сидел не дежурный оператор, как мне сперва показалось, а капитан Орлов. Он обернулся, и в его усталом, исполосованном тенями лице я не увидел удивления. Мне показалось, он ждал меня.

– Садись, Дмитрий, – его голос был хриплым от напряжения. – Я как раз вышел на шифрованный канал с Землёй. Готовься, через три минуты – сеанс с Командованием. Колесников тоже будет на линии.

Я опустился в соседнее кресло, ощущая холод пластика сквозь ткань комбинезона. На экране замерцали помехи, а затем изображение сложилось в единую картинку. Знакомый кабинет с картами звёздных секторов, строгие лица высших чинов Космофлота. И среди них – генерал-лейтенант Колесников. Его протез тихо щёлкнул, когда он наклонился к камере.