Книга Кармен. Комсомол-сюита, страница 58 – Зоя Орлова

Я подошла к кушетке и тронула Шауэра за плечо.

— Борис Германович, просыпайтесь. Пора домой.

Он вздрогнул, сдвинул шапку вверх и открыл глаза.

— Все, что ли? — спросил он сиплым ото сна голосом.

— Да, все. Можно ехать обратно. Я очень вам благодарна.

Он встал, поправил шарф, застегнулся на все пуговицы. Мы пошли к выходу.

Когда устроились в машине, главред достал из-за пазухи початую теплую бутылку.

— Надо подкрепиться на дорожку, — сказал он, протягивая бутылку мне. — Мы же с тобой со вчерашнего дня ничего не ели.

Я замахала руками.

— Нет! Ну нет же. Это же не еда!

— Глупая девчонка, — с усмешкой ответил он, — что ты знаешь о еде? Это очень калорийный продукт.

— Но как вы поведете машину пьяный?

— Как сюда вел, так и отсюда поведу, — невозмутимо ответил главред. — Хватит трындеть. Давай пей, пока я добрый. А то сам тебе в рот залью.

Я почему-то поверила, что он, действительно, снова это сделает. Бр-р… Лучше сама. Я глотнула пару раз и отдала ему бутылку. Шауэр приложился как следует и убрал остатки обратно за пазуху. Завел мотор, дал машине немного поурчать для прогрева и вырулил со стоянки на улицу.

Я снова и снова прокручивала в голове разговор, историю рыцаря и крепости. Папка, дорогой мой папка, как хорошо, что ты у меня такой умный и трезвомыслящий. Как спокойно ты говорил, как логично выстроил всю эту басню, ни разу не сорвался, не заставил меня пожалеть об этом разговоре или устыдиться. Как же я люблю тебя, папа!

А Борис Германович гнал верного «козлика» обратно, по зимней трассе, на которую уже начали выползать дальнобойные фуры и грузовики.Мы возвращались в Камень Верхний.

— Судя по твоему сияющему лицу, разговор удался? — спросил Шауэр.

— Да, все замечательно, — ответила я, перекрикивая шум мотора.

— Тогда запевай, Кармен, а то скучно так-то ехать, — скомандовал мой начальник.

Я бодро запела:

— Взвейтесь кострами, синие ночи! Мы, пионеры, — дети рабочих…

Он рассмеялся. Пока ехали обратно, я успела спеть «Куба — любовь моя», парочку романсов Аллы Баяновой и несколько революционных песен, которые подхватил главред. Когда подъехали к сараю, в котором Шауэр хранил свою лихую «тачанку», он посмотрел на меня долгим внимательным взглядом и сказал:

— Никакая ты не шпионка, Кира Ларина. Только, пожалуйста, не рассказывай никому, что я тебя в область возил. Обещаешь?

Я удивилась, но виду не подала, только улыбнулась в ответ.

— Обещаю, Борис Германович. Значит, вы передумали сдавать меня «куда следует»?

— Передумал. Такая певчая птичка нашей редакции нужна. А там, «где надо», обойдутся. Там и без тебя есть, кому петь, — многозначительно пошутил он.

Мы пожали друг другу руки.

— Только и вы не рассказывайте никому, что я ревела и рвалась позвонить за границу, — попросила я.

— Уже забыл, — ответил он.

Счастливая, я побежала в общежитие.

Ну вот, теперь я смогу заснуть спокойно. А завтра, вернее уже сегодня, в воскресенье, еще раз метнусь на переговорный уже здесь, в Камне, дозвонюсь до Зины и попрошу прислать мне фотографии. Только бы мама раньше времени не узнала. Почему-то я очень боялась растревожить ее воспоминания.

И только теперь я вспомнила об Алексее. А что, если заботливый папаша сказал ему то же, что мне? Что он когда-то «полюбил» мою маму, и у Лехи есть единокровная сестричка. Твою ж канифоль в маслопровод! Бедный Леха! Не потому ли он из дому сбежал и целую неделю где-то отсиживался, а меня на хрен послал? Ой, мамочки…