Книга Кармен. Комсомол-сюита, страница 117 – Зоя Орлова

— Какая гордость? Ты выжгла всю мою гордость, когда ушла от меня тогда, голая, в мороз. Нет у меня больше никакой гордости. — Он прикоснулся к распухшей губе, осторожно вытер пальцем выступившую кровь. — До сих пор перед глазами твое лицо… «Сначала допрыгни, чико»… Прости меня, Кира.

Я молчала. Смотрела на него и не знала, что еще сказать. Во мне не было жалости. Ненависть куда-то испарилась. Простить? Нет, не могу. Потому что не могу забыть тот разговор, то унижение, ту жгучую боль и злость.

Я принесла Алексею вещи, положила ему на колени. Достала из аптечки клочок ваты и пузырек с перекисью водорода, чтобы промокнул ранку на губе.

— Уходи, Леша, и больше не приходи. Я не люблю тебя. А то, что случилось, это была просто вспышка мышечной памяти. Знаешь, есть такое у спортсменов?

Он криво улыбнулся, натянулодежду и посмотрел на меня долгим, полным печали взглядом.

— Значит, это был прощальный подарок? — грустно проговорил он.

— Да. Прощальный. Финальный. Окончательный.

Он прошел в коридор, открыл дверь. Стоя на пороге, оглянулся и сказал негромко:

— И все-таки… нам никуда не деться друг от друга.

Дверь тихо закрылась, сухо щелкнул замок.

Я повернулась к окошку. Смотрела, как Алексей вышел из подъезда и пошел, пошатываясь и сутулясь, по дорожке через спящий темный двор. Вытянула из пачки очередную сигарету, прикурила и выдохнула дым в форточку. Вспомнился гадальный вечер в январе, в красном уголке заводского общежития. Как я повторяла тогда заговор, гадая на судьбу. И в голове зазвучало: «Как этот дым летит в небеса, за высокие горы, за густые леса, так и моя, рабы божьей Кармен, печаль-тоска по рабу божьему Алексею улетает, тает и пропадает на веки вечные. Слово мое ключ, язык мой замок. Быть по сему. Аминь»…

Лето 1977 года

Буйный зеленый май сменило яркое лето. В городе было пыльно и жарко от нагретого асфальта, не спасали даже густые заросли яблонь, рябин и кленов. Начали подозрительно пухнуть и седеть тополиные сережки. Я поймала себя на том, что, пожалуй, впервые за все месяцы, прожитые в Камне Верхнем, мне не хочется работать. Уже с утра я начинаю думать о том, как бы поскорее свалить из редакции и сбежать на берег Иштарки, позагорать, поиграть в пляжный волейбол с друзьями, поплескаться в заводи. Впервые мне расхотелось быть ударницей труда, даже горячо любимого.

Вечерами казалось, что весь город собирается на прибрежной полосе. Под полотенцами, покрывалами и просто лежащими, разомлевшими телами не видно было травы. На мелководье плескалась детвора, наполняя тягучий воздух визгом и смехом. Часов в десять вечера родители с детьми начинали собирать манатки и уходили с пляжа. На берегу Иштарки оставались взрослые пары и молодежь.

Наша компания оставалась у реки до темноты, пока не становилось прохладно или кто-нибудь из девчат не начинал жаловаться на то, что хочется спать и вообще уже поздно. Тогда мы поднимались с травы, обмотавшись покрывалами, и возвращались от свежей реки в нагретый за день лабиринт домов и асфальта. Нам с Мишей Вихляевым было в одну сторону, он провожал меня до самого подъезда, мы прощались, и он топал домой. Время от времени я видела на улице Блинова-младшего, то в патруле народной дружины, то в компании своих приятелей и девчонок. Теперь он всегда здоровался, спокойно и вежливо, как с соседкой или бывшей одноклассницей.