Книга Кармен. Комсомол-сюита, страница 108 – Зоя Орлова

— Может, в магаз? Или че? — участливо спросила железнозубая кикимора.

— Не надо в магаз, — спокойно отмахнулся Шауэр. — Корделия, у тебя рассол остался? — Обратился он к кикиморе. Та радостно закивала. — Плеснешь полбанки?

— Дак щас, ГермА́ныч! Так бы сразу и сказал, че… — Она посеменила в кухню, смешно переваливаясь. Остальные соседи сразу как-то потеряли интерес к происходящему и тоже вернулись в кухню.

— Корделия⁈ — Я нервно хихикнула.

— Хавронья ее зовут, — заговорил главред, прикрыв дверь. — Любовник сказал ей, что у нее свинячье имя, вот она и поменяла на Корделию. В кино, видишь ли, в каком-то услышала и решила, что это и будет ее новое имя. А ты-то чего пришла, Кира Ларина?

Я мысленно выдохнула. Хвала коммунизму, в порядке наш главред, не свихнулся.

— Вы не пришли в редакцию, мы все волнуемся, не случилось ли чего, — объяснила я. — Я могу чем-нибудь помочь?

В дверь постучали. В приоткрывшуюся щель просунулась рука с пол-литровой банкой рассола, в котором плавал смородиновый лист и маленький огурчик. Шауэр подошел, забрал банку и закрыл дверь, на этот раз на шпингалет. Поднес банку ко рту и вопросительно глянул на меня.

— Нет, спасибо, — ответила я, качнув головой.

Он гулко пил рассол, а я разглядывала своего начальника. Без привычного служебного костюма, он стоял, расставив ноги,как моряк на палубе, сухопарый, жилистый. По белой коже плеч и спины, давно не знавших загара, рассыпались мелкие бледные веснушки. На внутренней стороне левой руки мелькнуло какое-то пятно, как вытянутая клякса. То ли родимое, то ли какой-то застарелый шрам. Странное у меня возникло чувство. С одной стороны, ощущение крепкого, сильного тела, способного быстро действовать и жестко бить, если понадобится. А с другой стороны, какая-то безысходность, заброшенность и одиночество.

Главред тем временем добил рассол, заел огурчиком, завернув его в смородиновый листик, поставил банку на застеленный газетами стол. Подвинул мне стул, я села. Сам уселся на деревянную табуретку, точно такую же, как у меня дома, только его табуретка была некрашеная.

— Борис Германович, что с вами происходит? — мягко начала я. — Я же понимаю, что вы не просто так от всех прячетесь. Может, расскажете? Или хотя бы намекните…

Он молчал, глядя на меня каким-то странным, полным грусти, задумчивым взглядом. Взял со стола мятую пачку «Беломорканала», закурил, подошел к окну и открыл настежь форточку. Я терпеливо ждала, хотя в душе была готова к тому, что он просто выставит меня за дверь.

— Кира Ларина… Кира Ларина… — повторял он задумчиво, словно хотел что-то понять для себя. И, видимо, решившись, продолжил, — Мне нужно будет уехать после праздников. Как думаешь, справитесь без меня?

— Справимся. Тут и думать нечего, — ответила я. — Надолго едете?

— Сложно сказать. Не от меня зависит. — Он отвернулся, дымя в форточку.

Я чувствовала, что ему хочется сказать больше, но он не решается. А я не торопила. Не представляю, что у него произошло, но точно знаю, что в подобной ситуации нельзя лезть с вопросами. Человек либо сам скажет, либо нет, и это надо уважать. Шауэр задавил окурок в банке из-под кильки в томатном соусе, которая служила пепельницей и давно была переполнена с горкой. Затем подошел к тумбочке возле койки, открыл ящичек и достал голубоватый конверт. Положил его передо мной на стол.