Книга Кармен. Комсомол-сюита, страница 107 – Зоя Орлова

Квартира, в которой жил Шауэр, оказалась в таком же деревянном двухэтажном доме, как и у меня.Только это была коммуналка на пять хозяева, с длинным коридором, заставленным велосипедами и детскими ванночками, с большой жаркой кухней и комплектом разномастных жильцов. Все в лучших традициях послевоенного тылового быта.

Дверь мне открыла низенькая носатая тетка с железными зубами. Это она ответила мне по телефону, я сразу узнала ее голос.

— Здравствуйте! Мне нужен Шауэр, — с порога заявила я.

Черноволосая кикимора сверкнула железным оскалом.

— ГермА́ныч? Последняя дверь налево, — каркнула она, жутко улыбаясь. — Только он вряд ли откроет.

— Почему?

— Дак не в форме он. Но вы стучите посильнее.

Я прошла к нужной двери. Из кухни на меня с любопытством пялились, кроме уже знакомой кикиморы, еще три колоритные физиономии. Таких бы в историческом кино снимать, про Средневековье, или в том же «Короле Лире», даже гримировать не надо. Я коротко вежливо улыбнулась «товарищам» и постучала в замызганную дверь, выкрашенную когда-то светло-голубой масляной краской. За дверью, вместо вопроса «кто там», грянул баян. Ух ты! Невидимый маэстро наяривал Баха!

Группа товарищей радостно загыгыкала.

— Да вы громче… громче стучите! — посоветовали мне.

Я благодарно кивнула. Дождалась секундного перерыва в музыке и заколотила в дверь кулаками.

— Борис Германович, это Ларина! — крикнула я в притвор. — Вы мне откроете?

За дверью воцарилась тишина. Потом я услышала скрипы, громкий шорох и дверь открылась. Меня чуть не снесло плотно волной душного воздуха, настоянного на запахе сивухи и залежалых беломоровых чинариков. Я поперхнулась и закашлялась. Буквально спиной я почувствовала, как притихли, затаив дыхание, «товарищи».

Шауэр смотрел на меня бесцветными, словно вылинявшими глазами. От его взгляда мне стало не по себе, я вдруг подумала, что он меня не узнает. А вдруг он сошел с ума?

— Чего надо? — хрипло проговорил главред.

В открывшуюся щель было видно, что он стоит босой, взъерошенный, в растянутой, линялой майке, из под которой висят чуть не до колен замызганные сатиновые семейники. На груди висит настоящий баян с темно-синими глянцевыми пластинами.

Собравшись с духом, ровным, насколько это было возможно, голосом я ответила:

— Борис Германович, это я, Кира. Вы не пришли сегодня в редакцию. Как вы себя чувствуете?

Вместо ответаон вдернул меня за руку в комнату и тут же захлопнул дверь. Я услышала, как с той стороны к дверному полотну прилипло несколько потных тел. И тут же подумалось, что если меня сейчас начнут душить, им будет очень интересно послушать, а вот помощи от них я вряд ли дождусь. Я здорово перепугалась.

Взгляд Шауэра вдруг стал осмысленным. Он нехотя снял с плеч баян и аккуратно поставил на всклокоченную узкую койку. Стянул со спинки стула невнятного цвета штаны и натянул, не отрываясь глядя на меня. Потом приложил палец к губам, а сам подошел к двери и резко распахнул ее. Группа товарищей, стуча локтями о косяки, повалилась на порог.

— Что, суки, интересно, да⁈ — заорал он. Но в его голосе не чувствовалось никакой агрессии. Просто очень громко и очень строго. Мне показалось, что это у него привычный стиль общения с соседями.

— ГермА́ныч, ты че?

— А че, убивать-то не будешь?

— Дак мы ж по-соседски, че… — загалдели они, неловко поднимаясь с пола.