Книга Одинокая ласточка, страница 79 – Чжан Лин

Не было таких слов. Я знал: все, что я сейчас скажу, будет острым ножом.

– Я ведь, А-янь, не лучше Плешивого, такая же сволочь.

Я произнес это как можно спокойнее.

Я знал, что она поняла – не по моему ответу, а по тому, как я отодвинулся в сторону, сел чуть поодаль.

Воцарилось молчание, долгое-долгое, только слышно было, как в роще дразнит листву ветерок, как неустанно чирикают, возвращаясь в гнезда, воробьи.

Она встала, отряхнулась и медленно побрела по направлению к дому, тоненькая, как бамбук, который вот-вот переломит ветром.

После недолгих колебаний я пустился следом, схватил ее за рукав:

– А-янь, дай я тебе все объясню.

Она отбросила мою руку, легко, но твердо.

– Чтоб я тебя больше не видела!

Не оглядываясь, она шагнула в густую тьму.

Я совсем пал духом. Так и ушел из деревни, даже с мамой не попрощался.

Когда я спускался по сорока одной ступени, меня поддерживала единственная мысль: скоро в дорогу. Одну ночь, нужно вытерпеть всего одну ночь, и я встану на путь совершенно иной, путь, освещаемый факелами и звездами.

Наутро, чуть рассвело, я добрался до того поселка, прождал целый день, но учитель словесности так и не появился, позже я узнал, что его арестовали и посадили в тюрьму. Наши северные планы вновь были подавлены в зародыше.

Мне не оставалось ничего другого, кроме как вернуться в антияпонскую агитбригаду из Цзиньхуа и продолжить кочевать с концертами. Желание уйти на войну крепло день ото дня. Я уже потерял семью, потерял дом, больше меня в этом мире ничто не держало, все, чего я хотел, – умереть. Я и раньше искал смерти, но в то время мною двигала одна жажда мести. Теперь я мечтал умереть не только ради мщения, но и ради искупления – лишь ценой собственной жизни я мог загладить вину перед А-янь.

Как-то раз, выступая в одном городке, я увидел ваше объявление о наборе курсантов и сразу понял: вот оно, то, чего я так давно ждал. Я сорвал листок и тут же, не теряя ни минуты, поспешил в Юэху.

* * *

Вы сами видели, какое у меня было лицо, когда я в тот день столкнулся с А-янь. Мне даже присниться не могло, что мы еще встретимся в этой жизни, на этом свете, тем более в Юэху. Служба в Юэху была в моих планах первым шажком по дороге смерти.

А-янь изумилась не меньше, чем я, только ее изумление быстро прошло. Его сменило выражение, какое бывает, когда возьмешь в руки чашку вареного риса, приготовишься есть и вдруг выцепишь палочками личинку, или когда наденешь новехонькую пару туфель, сделаешь один шаг и угодишь в дерьмо. Ее презрение было понятно без слов.

Я был точно в бреду, когда вернулся бегом в строй, даже забыл передать командиру слова инструктора Фергюсона. Во время групповой тренировки я не расслышал приказ, командир отряда подозвал меня и при всех дал мне пощечину. Удар был крепким, щеку сперва обожгло, а затем сверху будто наклеили пластырь. Зарядка кончилась, мы пошли завтракать. Видя, что я уставился в одну точку, Сопливчик подложил мне в чашку маринованной стручковой фасоли. За каждым столом сидело шестеро китайских курсантов, еды было ровно столько, чтобы мы не голодали, и не более того, досыта не наешься, и тот, кто мешкал, мог остаться ни с чем.

– Твою ж мать, ты глянь на его каракули, – тихонько сказал мне Сопливчик, – как курица лапой, ни одного иероглифа не разобрать. Кого он из себя строит?