Книга Одинокая ласточка, страница 80 – Чжан Лин

“Он” – это командир отряда.

Сопливчик думал, я все еще переживаю из-за пощечины.

Он не знал, что утренняя пощечина была лишь верхушкой всех тех унижений, которые я сносил в последнее время. Под этой верхушкой крылось еще невесть сколько слоев. Покров из унижений стал таким толстым, что превратился в сухую твердую корку – лепи не лепи сверху новые слои, а до кожи им уже не добраться.

И уж тем более Сопливчик не знал, что на самом деле я думал об А-янь.

А-янь стала какой-то другой, казалось, у нее в пояснице выросла еще одна кость, которая при ходьбе не давала спине согнуться. Но дело было не только в кости, А-янь будто сбросила старую кожу и отрастила новую. Она начала жизнь заново.

Позже я услышал, что говорили в отряде: мол, пастор Билли приютил бродяжку, учит ее врачеванию. О том, как она очутилась в Юэху, я узнал лишь несколько лет спустя.

По ее взгляду я понял, что я для нее уже умер. Но такая смерть меня не устраивала, я хотел умереть еще раз, не так, как представлялось ей, а как задумал я сам. Я уже целый год планировал собственную кончину. Между смертью вдали от А-янь и смертью рядом с А-янь была огромная разница. Ну, погибну я как герой, а толку-то, если А-янь далеко, – как говорится, “чтобы гулять ночью, нет смысла выряжаться в парчу”. Но раз А-янь здесь, моя смерть обретает зрителя. Теперь, когда А-янь была рядом, меня вдруг стало еще больше занимать то, как именно я умру. Жизнь за жизнь – это любому дураку под силу. Чтобы быть достойным такой зрительницы, как А-янь, нужно умереть, обменяв свою жизнь на жизнь десятерых.

Я должен был доказать А-янь – не всему миру, а только ей одной: я не трусливое малодушное ничтожество.

Позавтракав, мы направились в аудиторию, где проходили занятия. Так называемая аудитория была всего-навсего двумя старыми жилыми домами, объединенными в одно помещение, с двумя дверями и четырьмя окнами, и двери в щелях, и окна в щелях. Когда холодало, ветер залетал через щели внутрь и свистел как настоящий свисток. Позади нас висели три карты: карта боевых действий в Европе, карта боевых действий в Китае и карта боевых действий в Тихом океане. Перед нами, за спиной инструктора, была картина, нарисованная прямо на стене: две сильные руки в крепком рукопожатии. На левой руке был изображен звездно-полосатый флаг, на правой – флаг с белым солнцем на синем небе^[28]. Ведя урок, инструктор стоял точно по центру рукопожатия, отчего казалось, что рисованные руки ухватили его и держат.

Первые утренние занятия – основы “трех народных принципов” и анализ хода военных действий в Европе – вел китайский инструктор. Я сидел ровно, вытянувшись, весь, казалось бы, обратившись в слух, и лишь отсутствие конспектов выдавало то, что на самом деле я дремал. Спасибо антияпонской агитбригаде, благодаря ей я привык сносить тяготы пути, скитаться, проводить дни и ночи в дороге, она же научила меня и засыпать в любой позе, в любое время, сидя, на ходу, на корточках, с открытыми глазами. Я знал, что за соседней партой, через два сиденья от меня, точно так же кемарит командир отряда, – правда, ему недоставало моего мастерства. Когда командир спал, он заваливался набок и даже тихо похрапывал, однажды его разбудили указкой.

Дремали мы оба, но по совершенно разным причинам. Он – потому что ничего не понимал. В тренировочный лагерь брали тех, кто получил хотя бы неполное среднее образование, а он одолел лишь первую ступень начальной школы. Его зачислили в обход правил, потому что его старший брат был местным “морским авторитетом”. Как только братец заявлялся в любой порт, главари банд привставали в знак уважения и почтительно приветствовали: “Капитан!” С такими связями мы могли без труда переправлять по воде и грузы, и бойцов. Командир отряда два года служил взводным в южных войсках, был старше нас на несколько лет и отличался высоким ростом и лающим голосом; командир лагеря поручил ему следить за теми, кто ниже по рангу.