Книга Одинокая ласточка, страница 77 – Чжан Лин

Я сразу подумал об А-янь. Стрелявшие в меня японцы были совсем близко, они не могли не заметить мать с дочерью.

– Что с А-янь? – спросил я дрожащим голосом.

Мама тут же затихла, но в ее глазах снова набухли слезы. Новые слезы поползли по следам прежних слез, прорывая на лице канавки.

Я наконец узнал, что произошло с А-янь и ее матерью.

Меня охватило странное чувство – не горесть, не гнев. Я лишь роптал на небесного владыку: почему он сохранил нам с А-янь жизнь? Если бы меня застрелили, я никогда не услышал бы такие страшные вести, если бы зарезали А-янь, а не ее мать, А-янь никогда не подверглась бы такому унижению. В этот смутный век, когда бушует война, смерть – благо. Его удостаивается не каждый, кто о нем молит, смерть – это дар свыше, Небо посылает его тому, кому захочет. Оно не одарило ни меня, ни А-янь, нам обоим выпало испытать на себе жестокость жизни.

– Как она сейчас?.. – выговорил я.

– Бедная девочка! Знал бы ты, что про нее в деревне болтают, – сказала мама.

– Я к ней.

Я встал, собираясь пойти к дому, но мама крепко схватила меня за руку:

– Нельзя. Она то в себе, то не в себе, твердит, что ты ушел в армию бить японцев. Вернешься – дашь ей надежду. Нельзя давать ей надежду, ты не можешь себе этого позволить.

Я совсем запутался.

– Какую надежду? – спросил я. – Ты о чем?

Мама вздохнула.

– Ты правда не соображаешь или притворяешься? Забыл, что ли? Вы оставили по отпечатку пальца, если ты вернешься, тебе придется считать ее своей женой.

Тогда-то я и вспомнил про вербовку, про женитьбу со сменой фамилии. Это было всего лишь месяц-два назад, а казалось, с тех пор миновало столетие.

– Если ты правда хочешь быть с ней, я тебе помешать не могу. Только сам посуди, как нам после такого людям в глаза смотреть?

Мама опять заплакала.

Я знал, что готов отомстить за А-янь, пройти ради нее босиком десять тысяч ли, стерпеть тысячу адских мук, собственными руками прирезать девятьсот девяносто девять японцев, отдать за нее три свои жизни.

Но назвать ее женой, той самой одной-единственной?

Мама тотчас разглядела мою неуверенность.

– Спрячься до поры до времени у кого-нибудь из одноклассников, потом мы с тобой все хорошенько обсудим. Давай, иди скорее, пока тебя никто не увидел.

Мама всучила мне все деньги, что нашлись у нее в карманах, и поспешно меня спровадила.

Я в смятении покинул Сышиибу.

Только тогда я осознал, что идти мне совершенно некуда. Мои одноклассники были уже в дороге, я понятия не имел, где их искать. В школу я вернуться не мог – из-за скандала, а еще из-за того, что я не явился в положенный срок на занятия, меня исключили. В отчаянии я вспомнил про нашего словесника. К его дому я шагал всю ночь, учитель выслушал меня и сразу написал рекомендательное письмо, велел перебраться в Цзиньхуа, вступить в антияпонскую студенческую агитбригаду и ждать, пока он сможет отправить меня в Яньань.

Так я оказался в агитбригаде Цзиньхуа. Мы кочевали по ближним городам и уездам, давали представления, чуть ли не каждый день передвигаясь на новое место. Жили впроголодь, спали под открытым небом. Но мне было все равно. Благодаря путевым тяготам и заботам я не успевал думать о домашних несчастьях, к тому же я никогда не стремился петь и ставить спектакли, я хотел воевать с оружием в руках, моей конечной целью был Яньань, все остальное служило лишь временной мерой.