Книга Одинокая ласточка, страница 144 – Чжан Лин

Я подкрутил фитиль керосиновой лампы, все поднялись с кроватей и расселись вокруг тюфяка. Буйвол принес последнюю бутылку и несколько стаканчиков из стволов бамбука, разлил по стаканчикам виски – мы уже приучились пить воду и спиртное из этих больших и маленьких бамбуковых емкостей, совсем как местные.

Буйвол неуверенно потянул меня за рукав:

– Мистер, если столько пить, головой можно поехать, у меня так прадядька дурачком стал.

Не ответив, я взял стакан, наполнил до краев и сунул ему в руку:

– Это тебе, пей.

Буйвол изумился, он еще ни разу не пробовал алкоголь. Что в пьянках, что в любви он был у нас непорочным отроком.

– Этот стакан я подношу тебе за то, что ты каждый день топил печку в четыре утра, делал все, чтобы своим грохотом разбудить нас до сигнала подъема, и закоптил нас до такой степени, что мы побурели, как хорьки.

Я обнаружил, что мой китайский значительно продвинулся вперед, английскую речь уже испещряли китайские метафоры.

Я зажал Буйволу нос и заставил его пить. Когда он выпил половину, я убрал руку, и как только я это сделал, он сразу выплюнул виски на пол и заявил, что это редкая гадость с душком гнилых ботинок.

Джек взял свою порцию и тоже схватил Буйвола за нос:

– Этот стакан я подношу тебе за то, что ты превратил нас в мулов и навьючил горой барахла, которое нам теперь тащить в Америку.

Другие последовали нашему примеру. После двух угощений лицо Буйвола опухло и стало бордовым, как свиная печенка, его пробрал такой кашель, словно у него в горле спрятаны два ножа и они друг друга точат.

Я подошел, отобрал у него стакан, выпил.

– Виски с душком гнилых ботинок тебе не нравится. А от самих гнилых ботинок, наверно, не откажешься?

Я вынул из-под кровати зимние кожаные ботинки и вручил их Буйволу. Ботинки не надевались целое лето, на подошвах еще оставалась грязь с прошлогодних прогулок через заливное поле, а может, и просыпанные зерна прошлогоднего риса. На коже отпечатались следы весеннего сезона дождей, на подкладке зеленело несколько пятнышек плесени, левый носок слегка облупился. А вообще-то ботинки были новыми и крепкими, пусть даже внешний вид говорил об обратном.

– Почистить их, натереть ваксой – и можно нести на рынок, – сказал я, – они чего-нибудь да стоят.

После войны на черном рынке резко прибавилось американских товаров, от сигарет и сиропов для лечения кашля до кожаных ремней и боевых кинжалов (кое-где даже сохранились складские бирки), однако пара настоящих американских военных ботинок по-прежнему была редкостью, дефицитом.

Буйвол взял ботинки, и его кашель вдруг стих. Он осторожно погладил верх обуви – вывернутый наружу мех подкладки, провел по нему пальцем раз, другой, и его глаза заблестели, как топленый свиной жир. Буйвол почти круглый год носил соломенные сандалии, только в двенадцатом месяце по лунному календарю переобуваясь ненадолго в матерчатые туфли, которые перешли к нему от старшего брата, собственных туфель у Буйвола никогда не водилось.

– Ну уж нет. – Буйвол помотал головой. – Я сам буду их носить.

Он скинул сандалии, отряхнул ладонью подошвы ног и нацепил мои ботинки. Его ступни были маленькими и худыми, под стать телу, ноги торчали из ботинок, как палки, воткнутые в два земных шара.

– Чуток велики, – сказал он.

Мы снова невольно расхохотались.