Книга Одинокая ласточка, страница 146 – Чжан Лин

– Не выспалась вчера? – спросил я.

Она кивнула и тут же опровергла свой кивок, помотав головой.

– Все пьешь и пьешь и до сих пор что-то осталось? – проговорила она невпопад.

Я смутно почувствовал, что за вопросом кроется что-то еще, но не смог определить, осуждение это или упрек, – и то и другое было не в характере Уинд.

Я улыбнулся:

– Кто хочет, всегда найдет что выпить.

Я спросил, знает ли она, что пастор Билли возвращается в Америку, она ответила, что знает и что он еще не выбрал дату.

Это была совсем не та тема, на которую я хотел поговорить, а какой была “та”, я и сам не знал. Бессчетные ганьбэи последних дней подточили не только мой желудок, но и мою способность выражать мысли, я вдруг ощутил, что мне не хватает слов.

– Уинд, я забыл сказать, у тебя английский намного лучше стал. В следующий раз, когда встретимся, ты свободнее меня будешь разговаривать. – Я наконец выудил из насквозь пропитанного алкоголем нутра что-то относительно ясное и трезвое.

– В следующий раз? – Уинд непонимающе посмотрела на меня.

“В следующий раз?” – спросил и я себя.

Многие после возвращения в Америку даже не взглянут на этих бедных китаянок.

В памяти всплыли слова пастора Билли.

Тридцать дней на раздумья.

Вспомню ли я об Уинд через тридцать дней?

Я не знал.

Через тридцать дней вокруг меня будет другой, совершенно непохожий на Юэху мир. Никому не известно, что случится через тридцать дней. Мы даже не знаем, что случится завтра. Все, в чем можно быть уверенным, это сегодня, сейчас.

Теперь я могу ответить на свой вопрос: да, я отчетливо помню девушку по имени Уинд. Отчетливо – то есть до мельчайших деталей. Я помню, как играл в ее волосах ветер, когда она правила сампаном, помню, как сверкали в ее глазах звездочки, когда она глядела на меня, помню, как она произносила мое имя – с долгим носовым звуком на конце.

– Уинд, жди меня, я напишу тебе, как только приеду в Шанхай… или отправлю телеграмму…

Я проглотил остаток фразы, чуть было не раскрыв ей свои планы. Между Юэху и Шанхаем пролегал путь в восемьсот или девятьсот километров, по суше и по воде, каждый поворот мог увлечь в новую сторону, каждый порыв ветра – принести внезапные перемены. Я не мог намекать ей на то, что еще не сделал.

Тут я заметил, что к нам бежит, пыхтя, Буйвол.

– Мистер, вас командир ищет! Срочно!

Я встал, собираясь уйти, как вдруг Уинд потянула меня за рукав, проговорила сбивчиво:

– Иэн, мне нужно кое-что тебе…

Буйвол энергично махал мне рукой. Я потрепал Уинд по щеке:

– Мне надо идти. Скоро тебе напишу.

Вот что я сказал ей на прощанье. То, что Уинд хотела сказать на прощанье мне, так и осталось у нее внутри, в животе, не успев добраться до кончика языка.

Лишь много лет спустя, когда в дверь моего детройтского дома постучится незнакомка с пуговицей в руке, я вдруг пойму, какое огромное расстояние разделяло в тот день наши с Уинд мысли.

На следующий вечер, когда мы уходили из деревни, Буйвол надел ботинки, от которых еще воняло моими ногами (в носки и пятки он подложил тряпок), и вызвался проводить меня, упрямо настаивая на том, что сам понесет мой военный рюкзак, набитый под завязку и твердый, как валун. Хотя нам много раз приказывали выступать налегке, каждый американец тащил на спине маленькую гору, и все прекрасно знали, что после Шанхая эти маленькие горы превратятся в настоящие эвересты. Пока шла война, мы хотели одного – жить. Но война закончилась, просто жить было уже недостаточно, мы спешили соскрести с трупа войны кусочек мяса.