Онлайн книга «Одинокая ласточка»
|
– Зубы хоть отбели в Шанхае, – пробормотал я ему в спину. Ветреным осенним вечером состав тренировочного лагеря, прошагав мимо церкви по песчаной тропе, покинул Юэху. Когда-то по этой самой тропе я привез в деревню Стеллу. Следы уходящих скрыли под собой следы прибывших, пройдет время, и следы новых прибывших отпечатаются поверх следов ушедших. Наверно, такова вся жизнь – слой ложится на слой, одно смешивается с другим. Закатное солнце в тот день было странным – будто ржавый медный барабан в трещинах. В его лучах казалось, что широкие листья платанов щедро посыпаны кирпичной крошкой. Жители деревни, прощаясь с военными, толпились по обеим сторонам дороги, на протяжении многих ли не смолкали петарды. Громче всех радовались дети. Они залезали на плечи взрослых или на деревья и вопили, надрывая глотку: “Динхао, динхао!”К этому китайскому слову их приучили американцы[41]. Раньше, когда дети кричали “динхао”, им давали гильзу или яркую конфету. Но в этот раз, как они ни старались, их единственной наградой были улыбки. Американцы раздарили все свои гильзы и конфеты и набили карманы совсем другими вещами. Улыбки – это, конечно, хорошо, но по сравнению с гильзами и конфетами как-то уж больно негусто. Дети приуныли. Наконец длинная колонна прошла, силуэты замыкающих превратились в пылинку в конце тропы. Если бы не клочки петард, кружащие на ветру, точно мотыльки, можно было бы усомниться, что в Юэху когда-либо существовал тренировочный лагерь. Деревня погрузилась в глубокую, пугающую тишину, при которой человек дрожит от звука собственного дыхания. Так тихо было на седьмой день Творения. Ох, нет, тишина седьмого дня – девственная, ведь ничего еще не случилось, ни яблока, ни змея, Адам еще не переложил вину на Еву, Ева еще не знает стыда перед наготой; в Юэху было иначе. В Юэху уже случился тренировочный лагерь, случились американцы, случилась война. В Юэху никогда больше не будет тишины седьмого дня. Война оставляет свои шрамы, мир – свои. Их шрамы холодно взирают друг на друга, но не могут друг друга залечить. Я не нашел в толпе Стеллу. Я и не хотел ее искать. Я знал, что она прячется где-то в углу, наедине со своим горем. Я не должен был видеть ее горе, и я не мог допустить, чтобы она видела мою слабость. ИЭН Дни между “трансляцией драгоценного голоса” и выводом лагеря из Юэху вспоминаются мне как вихрь бесконечных ганьбэев – кутежей по любому поводу, например в честь подписания акта на линкоре “Миссури” или приема капитуляции в Нанкине. Когда не происходило ничего эпохального, вескими предлогами для ганьбэя назначались чья-нибудь новая прическа, новое блюдо от повара или даже пойманная в углу огромная крыса. В то время мы почти поверили, что этот праздник никогда не закончится. Теперь, когда японцы уже не сулили наград за американские головы, ничто не мешало нам гулять по уездному центру. Мы начали охотиться за подарками для родных и друзей в Штатах. Мы сметали с прилавков всевозможные ткани, вышивку, искали в ломбардах украшения из золота, серебра и нефрита, которые прежние владельцы не могли выкупить. Самым занятым человеком в лагере стал Буйвол, он день за днем сновал вместе с нами по магазинам, где, прибегая к всяческим ухищрениям, вел раунды сложных, почти как на международных конференциях, переговоров. В конце каждого раунда опускался занавес спектакля, в котором продавец разыгрывал душевные муки, а покупатель – отчаяние. В те дни мне казалось, что Буйвол даже немного подсох. Он, как насос высочайшей мощности, выкачивал из себя всю влагу и тратил ее на слюну для словесных баталий. |