Книга Одинокая ласточка, страница 133 – Чжан Лин

Уинд вновь и вновь повторяла молитву, каждый раз проглатывая некоторые слова, пока в конце концов не осталось только три слова: “не убоюсь зла”. Она пережевывала их, глотала, исторгала обратно, из желудка в горло, из горла на язык. Вниз – вверх, вниз – вверх, так много раз, что эти три слова протерли в ее языке ложбинку.

За весь следующий день у нее вряд ли нашлась хоть одна свободная минутка, она разрывалась между больным Иэном, слабой молодой матерью, плачущим младенцем и голодным пастором, и даже коза, даже дрова не желали подсобить, дать ей молоко и огонь, которые были бы очень кстати. В кухне надсаживались меха, но еда оставалась полусырой, потому что дрова в очаге все никак не занимались. Пастор Билли, у которого от дыма слезились глаза, с ребенком на руках ходил взад-вперед по серому кирпичному полу, противно шаркая: шух-шух-шух. Наконец он понял, что сейчас, когда в мире творится столько бедствий, Господу не до него, а значит, на этот раз придется позаботиться о себе самому. Он накинул куртку, вышел из дома, возвратился с одной кормящей матерью из деревни и на время поручил кроху ее заботам.

Пастор Билли в тот день пообедал подгорелой рисовой коркой и недоеденными накануне брусочками редьки. Уинд ни к чему не притрагивалась, у нее пропал аппетит. В конечном итоге пастор Билли заставил ее погрызть квашеной репы, но едва она надкусила реповую соломку, как тут же ее и выплюнула – у нее весь рот в язвочках, соленый ломтик больно их обжег. Помощник по хозяйству перед отъездом нарубил дров про запас, но у нас в сарае протекает крыша, дрова, те, что еще остались, промокли под дождем и не годились для растопки. Иэн и молодая мать нуждались в горячей воде, поэтому Уинд перетащила вязанки во двор и разложила сушиться. Солнце поздней осенью яркое, но греет слабо; Уинд выпрямилась, увидела между ветвями дерева лоскутки ослепительно-белого света, от которого резало глаза, хотела было заслониться рукой, как вдруг небо накренилось и солнце рухнуло на нее, повалило, застигнув врасплох, на землю.

Я сломя голову бросилась к ней, принялась истово вылизывать ей лицо, но все напрасно. Однако я ощутила ее дыхание – она не умерла, просто слишком устала, ей надо было поспать, хоть бы и таким жалким способом. Я решила не тревожить ее, лишь тихонько прильнула бочком, чтобы согреть ее теплом своего тела.

Позже ее разбудил странный звук. Он напоминал ветерок – тонкий, с легкими переливами. Она с трудом разлепила глаза и снова посмотрела на дерево во дворе, ветви оставались неподвижны – значит, это был не ветер. Она хотела встать, но не смогла пошевелиться, в теле была такая тяжесть, будто кто-то вбил ей в ладони и ступни железные гвозди. Закрыв глаза, она некоторое время прислушивалась к ветру-который-не-ветер и постепенно уловила неясную мелодию. Внезапно она осознала, что это “Янки-дудл”.

Уинд тут же поднялась на ноги и, спотыкаясь, побежала в дом. Тело ослабло, колени ослабли, и хотя до дома было всего несколько шагов, ей показалось, что она бежала целую вечность. К тому моменту, когда она наконец добралась до входа, сил у нее уже не осталось. Она прислонилась к дверному косяку, хватаясь за сердце, понемногу отдышалась, затем толкнула дверь, вошла и увидела, как Иэн, откинувшись на подушку, полулежит, полусидит на кровати и прерывисто посвистывает. Свист был еще неуверенным, шипящим. В голове у Уинд помутилось, она сама не поняла, как ринулась к Иэну и обвила его шею руками.