Книга Одинокая ласточка, страница 131 – Чжан Лин

Наконец швы были наложены и Уинд осмелилась войти в комнату. Я увязалась за ней и увидела, что одежда Иэна стала мокрой от пота, волосы на лбу слиплись в золотистые завитки. Уинд обтерла его, переодела, покормила жидкой кашей и довела до кровати. Пастор Билли дал ему снотворное, выпроводил Буйвола и курсанта, после чего изнуренный Иэн провалился в сон.

А вот кроха за дверью никак не желал засыпать. Он, скорее всего, проголодался, голос охрип от плача, из горла вырывалось лишь жалобное шипение. У матери еще не появилось молоко, поэтому пастор Билли сходил на задний двор, где держат козу, надоил мисочку козьего молока, подогрел его в кастрюльке, подождал, пока остынет, зачерпнул молоко ложкой и попытался напоить ребенка. Пастор Билли впервые в жизни кормил младенца и делал это так неуклюже, что расплескал молоко на себя. Его подменила Уинд: она уложила кроху поперек колен, устроила его головку на своем предплечье, взяла в одну руку миску, в другую – ложку, коснулась молока губами, чтобы проверить, не горячее ли, и затем осторожно влила его в рот малыша. Новорожденный еще не научился глотать, молоко побулькало во рту и вылилось обратно. Уинд вытерла руку об одежду, обмакнула пальцы в молоко и дала крохе сосать, тот зачмокал и таким образом потихоньку опустошил всю мисочку, а потом крепко уснул.

Пастор Билли глянул на Уинд и ахнул от изумления: она управлялась с малышом почти так же ловко, как с иголкой и ниткой. В цзяннаньских деревнях все девочки к этому возрасту вынянчивают младших братьев и сестер, вот и Уинд, должно быть, успела натренироваться, помогая маме. Вдруг пастор Билли вспомнил, что Уинд – единственный ребенок в семье, и вздохнул: есть те, кто от природы знает, как быть матерью, сам Господь Бог наделил их этим умением.

Накормив мальчонку, Уинд снова отослала пастора Билли в постель – оба они в эту ночь едва успели вздремнуть. Она пододвинула стул к кровати Иэна, чтобы присматривать за ним, как до этого присматривала за женщиной и ее сыном. Оба дежурства выглядели одинаково, но суть у них была разная: в первом случае Уинд дежурила глазами и ушами, во втором – сердцем. Лицо и тело Иэна непрерывно потели, он был в тот день как медуза, из каждой поры без конца выступала влага. Уинд стало страшно, она испугалась, что он потеряет весь свой запас воды и превратится в высохший скелет. Она вытирала испарину и в то же время макала ватку в прохладную кипяченую воду и смачивала его запекшиеся губы и сухой язык.

Спал он совсем недолго, снотворное все-таки не смогло перебороть боль от раны. Иэн очнулся и, явно не понимая, где он находится, пошевелил губами, выдохнул какое-то слово. Уинд все пыталась разгадать, что это было за слово, пока вдруг не сообразила: “холодно”. Она услышала с кровати странную дробь, и лишь немного погодя ее осенило, что это его зубы стучат друг о друга.

Уинд сбегала к себе в комнату, взяла одеяло, вытащила из сундука ватную куртку и ватные штаны, которые пастор Билли купил ей, когда она поселилась в Юэху. Всем этим она укрыла Иэна, но он по-прежнему беспрестанно дрожал. Уинд подобрала на заднем дворе несколько кирпичей, нагрела их в очаге, завернула в полотенца и обложила Иэна горячими свертками, и тогда озноб чуть отступил.

Через некоторое время Иэн внезапно начал бредить, лепетать незнакомые имена, Уинд разобрала только слово “мама”. Ее точно ножичком царапнули по сердцу, уголки губ невольно задергались. Чтобы он ничего не заметил, она зарылась лицом в одеяло. Впрочем, это было излишне, его сознание еще не прояснилось. Он стал пинать одеяло, один из кирпичей упал на пол, едва не ударив ее по ноге. Она потрогала его лоб – горячий, почти как тот кирпич. Оказалось, у Иэна сильный жар.