Книга Одинокая ласточка, страница 128 – Чжан Лин

– Кто в этих краях потащит беременную жену за сотню ли в больницу, если у нее заболит живот? Мы не знаем, на сколько растянется война, но что бы ни творилось в мире, дети как рождались, так и будут рождаться. Если освоишь ремесло акушерки, в будущем всегда сможешь себя прокормить. Даже если меня не окажется рядом, тебя все равно никто не посмеет обидеть. А вздумает кто тебе навредить – за тебя заступится целая толпа, потому что жизни их жен и детей будут в твоих руках. Ты должна смотреть в будущее, а не только себе под нос.

Пастор Билли и не подозревал, что его слова пророческие. В тот день он невольно предсказал и свою скорую кончину, и то, какой будет жизнь Уинд на протяжении нескольких десятков лет.

В тот день пастор Билли часто повторял одно слово и каждый раз, сознательно или неосознанно, делал на нем акцент, как будто иначе оно упорхнуло бы прочь.

Это слово – “будущее”.

Он не знает, что Уинд не любит “будущее”, – так же, как не любит “прошлое”. Вначале это слово, “будущее”, сбивало ее с толку, она не могла разобрать, хорошее оно или гадкое. Но вот пастор Билли произнес его множество раз, всякий раз подвешивая к ее сердцу новый камень, и она наконец поняла, какое это “будущее” тяжелое.

Пастор Билли забыл, что Уинд нет и шестнадцати.

Когда тебе пятнадцать лет, будущее – это то, о чем размышляют иногда, для разнообразия, чтобы отвлечься от настоящего, будущее – всего-навсего приправа к настоящему. Пастор Билли никогда не был молодым, пастор Билли не понимает. Пастору Билли кажется, что быть добрым к человеку – значит ежечасно беспокоиться о его будущем. Пастору Билли кажется, что Уинд нужнее всего не прошлое и не настоящее, а будущее.

Твой хозяин Иэн в этом отношении гораздо умнее. Иэн знает, что юность и тревога – враги по своей сути, он умеет измельчить суровое настоящее на крупинки веселья. Иэн не пытается нарочно использовать Уинд, он просто не задумывается о будущем, в котором он не сможет подарить ей то, чего у него нет.

Пастор Билли тоже умылся, и Уинд отправила его досыпать, а сама передвинула табуретку, прикрутила фитиль керосиновой лампы и села дежурить у постели женщины, только что ставшей матерью, и младенца, только что ставшего сыном. Я запрыгнула к ней и растянулась у нее на коленях. Темень уже рассеивалась, бумага на окне из черной превратилась в светло-серую. Женщина с ребенком спали, тихонько посапывая. Младенец страшненький: густой пушок будто присыпан землей, красное личико сморщено и оттого похоже на клубок ниток, который смотали как попало. Казалось, он до сих пор не оправился от испуга после встречи с ножницами, время от времени его тельце подрагивало – может быть, ему что-то снилось.

Уинд прижалась ко мне лицом, а затем легонько потерлась о мою шерстку щекой.

– Ребенок, – прошептала она, – я первый раз в жизни помогла родиться ребенку.

Я не услышала в ее голосе ни радости, ни гордости. В нем звучали лишь паника, запоздалый трепет, недоверие и, пожалуй, капелька сомнения.

Я знаю, в чем дело. Просто моя хозяйка Уинд – сама еще ребенок.

Я вытянула язык и стала вылизывать ей лицо и руки. Я впервые ощутила наше собачье бессилие, нашу горечь: мы понимаем девять тысяч девятьсот девяносто девять людских чувств и переживаний, но нам дан всего один язык, чтобы утешать хозяина.