Книга Баронесса ринга, страница 71 – Минерва Спенсер

Зато его тетушке Джулии не нужно знать о его настоящих планах.

Сейчас, глядя на нее в последнее утро своего визита, он чувствовал странное стеснение в груди. Она была ему очень дорога.

Единственная сестра его отца, когда-то, до оспы, она была прелестна. Даже сейчас, на седьмом десятке, со следами болезни на лице, она все еще оставалась красивой. Но с тех пор, как в прошлом году до нее дошли вести о смерти Бенджамина, ее здоровье и внешний вид приобрели опасную хрупкость. Ей и так пришлось много страдать в жизни: смерть мужа, когда ей было всего двадцать три, два мертворожденных ребенка и выкидыш, смерть старшего брата, старшего племянника и младшей племянницы (девочки, носившей ее имя) от той самой болезни, которая оставила на ее лице отметины.

Нет, Син не мог добавить ей горестей и тревог, рассказав, что подвергает опасности свою жизнь, решив вступить в схватку с предателем, моральными принципами которого и наперсток не заполнить. Не хотел он ей пока рассказывать и о Бене, так как до конца не верил словам Стрикленда. Будет слишком жестоко зародить в ней надежду, чтобы потом ее уничтожить.

– Но, милый, как можно думать о поездке в Америку вот сейчас? – уже не в первый раз за прошедшие пять дней спрашивала леди Джулия, когда они сели завтракать в день его отъезда.

Нельзя сказать, что тетушка ела: скорее бесцельно макала кусочек сухого тоста в слабый чай.

– Пора съездить, тетя. Никто там не был со времен последней поездки отца в тысяча семьсот восемьдесят четвертом году, а с тех пор прошло уже столько лет…

Она отодвинула чашку с чаем и тост, который так и не съела.

– Я бы поела овсянки, – сказала она своему любимому лакею Чарлзу, который всегда находился рядом с ней.

– Сейчас принесу, миледи. – Чарлз поклонился и неслышно, благодаря войлочным туфлям, которые носили все домашние слуги, вышел из комнаты.

Сент-Джон поморщился. Если тетя захотела овсянки, это дурной знак.

– Америка – такое опасное место, мой мальчик, – взволнованно произнесла она, придвинула чашку обратно и принялась крутить в руках.

Это еще один дурной знак.

– Я видела статьи в газетах: там идет война, дорогой!

Сент-Джон накрыл ладонью ее ручки; косточки у нее были хрупкие, как у птички.

В мозгу вспыхнуло воспоминание – руки Марианны Симпсон. Не намного больше, чем тетины, но зато более сильные и умелые. Он ощущал эти руки на своем теле, эти пальцы впивались в его бедра…

Сент-Джон спохватился и прогнал непрошеный образ. Разумеется, ненадолго, но он будет стараться.

Вместо того чтобы предаваться мечтам о Марианне, он приложил все силы, чтобы успокоить тетушку, которую считал своей матерью, хотя настоящая мать до сих пор жила в восточном крыле дома, если можно назвать такое существование жизнью.

Он нежно сжал руку леди Джулии.

– Конфликт, который ты имеешь в виду, тетушка, происходит далеко на юге, на территории Флориды, а наши угодья находятся на северной границе с Нью-Брансуиком. Собственно, почти вся территория – это наша колония. Там войны нет и опасности тоже.

Леди Джулия поджала губы – он ее не убедил. После завтрака Сент-Джон возвращался в Лондон, и у нее оставалось всего несколько часов, чтобы предпринять новую атаку.

– Все будет хорошо, – пообещал племянник, похлопал ее по руке и отпустил.

Дверь в утреннюю столовую открылась, и вошел Келлер, служивший дворецким в Вортаме, еще когда Сент-Джон был мальчишкой. Он нес серебряный поднос.