Книга Гишпанская затея или История Юноны и Авось, страница 58 – Николай Сергиевский

Щемило на душе у Резанова, когда он возвращался с «Невы», думая о Петербурге, куда Лисянский уходил на днях. Вспомнил могилу Ани, вспомнил, что осталось от нее – сирот. Дети все ж дети. Вспомнил удобства столичной жизни, кабинет любимый в собственном доме. И перспектива провести зиму в глуши Ново-Архангельска на конце света показалась вдруг куда как мало заманчивой.

Но ко времени возвращения его с «Невы», крыша в избе была починена, изба чисто прибрана, бумаги и письменные принадлежности аккуратно разложены на большом гладко выструганном, пахнувшем смолкой еловом столе, печь жарко топилась, весело потрескивая и прогоняя дождевую сырость, и Резанов решил, что он сможет прожить тут зиму вполне сносно, коротая свободное время за новой большой работой: закончив русско-японский словарь, он теперь решил приняться за алеуто-русский, довольно основательно усвоив алеутский во время перехода из Петропавловска.

Пришел Иван. Сквозь обычную хмурость чувствовалось – чем-то доволен.

– Индейка там пришла, – доложил он.

– Кто? – удивился Резанов.

– Ну, девка индейская. Господин Баранов прислал для бабьей услуги.

– Что ж, годится?

Иван покрутил головой.

– Ништо. В полной плепорции, хоть краснорожая.

Резанов с удивлением было глянул искоса на всегда корректного камердинера. Понял: в Питере он, говорили, насчет бабьего сословия был слаб, много месяцев провел в путешествии на холостом положении, теперь увидал бабу…

– Дурак. Я говорю – стряпать что ли годится?

– Болбочет – на все годится.

– Ну, оставь. Посмотришь. Пригодится, – скажешь. Положим жалованье, сколько думаешь. Нет, так отпустишь.

И Резанов тут же забыл об «индейке».

Устроившись и войдя в новую колею, он через несколько дней пошел вечером к Баранову. Перед тем стояла обычная бутыль. В печи посвистывал медный чайник, и Баранов все подливал себе в стакан то водки, то кипятку.

Резанов пришел поговорить о делах. Баранов это понял.

– Чай короб жалоб на меня привезли, ваше высокопревосходительство? – сказал он. – Говорить, так говорить по душам. Смерть не люблю лукавить.

– Давайте по душам говорить, Александр Александрович. Сам лукавить не охотник. – Все, кому не лень, вам на меня жаловались: промышленники, монахи, офицеры. Так?

– Так.

– Знаю и то, как правление и вы недовольны, что я продолжаю якшаться с американцами. Ваше правление страх какие негодующие письма мне по сему поводу шлет. У вас и сейчас на рейде американская шхуна стоит. Вникните в суть дела, Николай Петрович. Писать мне обо всем этом вашему правлению неудобно. Ваши компанейские корабли с продовольствием из Сибири приходят ко мне сюда в кои веки раз. К тому ж половина провианта обычно приходит подмоченной, а вторая половина вообще мало пригодной, – присылают нам, что им в голову взбредет, не считаясь с нашими нуждами. При таких обстоятельствах приходится мне урывать от спешных дел свои немногие корабли и посылать их за провиантом в Охотск, где купцы, пользуясь случаем, дерут с нас десять шкур, а все наши промышленники и так уж в долгу, как в шелку. Потом: русскому рабочему человеку первым делом хлеб требуется. Мука к нам часто прелая приходит да пополам с крысиным пометом. С американских же шхун, сюда чуть не каждый месяц заходящих, я могу первосортнейшую муку и другие продукты иметь по ценам более сходным, нежели охотские. Что ж мне делать: слушать ваши приказы из Питера и заставлять людей с голоду пухнуть, либо что мне нужно под рукой у себя, у американцев покупать?