Книга Гишпанская затея или История Юноны и Авось, страница 61 – Николай Сергиевский

Резанов пил очень редко. Водка оказалась довольно дрянной, хоть лимон и отшибал ее вкус. Первый свирепый стакан «пуншика» прошел с трудом, второй уже полегче. Кровь быстрее заходила по жилам. И изба Баранова с вечно мокрым от сырости полом и вообще жизнь на Аляске показались в самом деле, как будто посноснее.

Когда Баранов наливал третий или четвертый стакан, у печки, в темноте у двери послышался легкий шорох, мелькнули будто угли чьи-то глаза в белизне белков, обрисовалась высокая грудь, стройная фигура, на мгновение выхваченные из тьмы багровым светом полыхнувшей печки. Резанов с удивлением посмотрел на Баранова.

– Что это ваш пуншик так на меня действует, или там в самом деле кто-то сейчас в углу у двери стоял?

– Конечно, стоял. Анка забегала.

– Какая Анка?

– До сих пор не знаете? Она по приказу моему с первого дня вашего приезда к вам для услуг приставлена. Самая красивая у нас тут колюшанка.

– Не обратил внимания.

– Куда вам!

– Ах, да, впрочем, вспоминаю: Иван что-то говорил. Да тут-то ночью что ей понадобилось?

– За делом прибегала: посмотреть, довольно ли ваше высокопревосходительство пуншику хватило, чтоб в кроватку вас свести и баюшки баю спеть. Это тоже в ее обязанности входит.

Вы с ума сошли! Коли так, уберите ее прочь из моей избы, а то Ивану гнать ее велю.

– Да полноте, ваше высокопревосходительство, дело ж это житейское, особливо у нас тут, на Аляске. Человек вы не старый, нельзя же без бабы жить. И я вам скажу, колюшанские девки эти ей-ей хоть куда, только шпионят за нами, дряни. Анке страсть не терпится с вами переспать. Честь какая! Ее после этого самый богатый ихний индейский вождь в жены возьмет.

– Да ну вас, Александр Александрович. Я не шучу. Я приказываю вам ее убрать.

– Что ж с вами поделаешь, – уберу. А я то старался угодить! Я вот что. Я ее вашему приятелю натуралисту пошлю. Ублажу немца. Очень он мне своим востреньким носом угодил.

Резанов невольно рассмеялся.

– Вот именно. Пошлите ее Лангсдорфу. Он ее, как лягушку, распластает и начнет по всем правилам своей немецкой науки определять, к какому виду голенастых, или как их, особь сию отнести.

– Обижаете вы мою Анку. Это Анка то голенастая? Да у нее всяких этих женских добродетелей, как у нашей русской деревенской красавицы. А уж пылу – избу истопить можно. Ей право, ваше высокопревосходительство, не брезгуйте. Девка редкостная. Жалеть после станете, что отказались.

– Да ну вас! – Резанов встал. – Заговорились мы с вами. Час поздний. Пора на боковую.

И «монах» поскорее ушел от греха.

На следующий день он проснулся с сильными спазмами в желудке и с отчаянной головной болью. Прибежавший Лангсдорф пустил ему кровь, дал какого-то декокту, строжайше запретил на будущее время пить местную водку. Все еще помня обиду, он держал себя официально, посидел, пока пациенту стало лучше, и сейчас же ушел.

Скоро Резанов почувствовал себя совсем хорошо. И он лишний раз подумал, в связи с этим случаем, как с его капризным здоровьем ему трудно было бы обходиться без доктора в глуши Аляски. Вспомнив, что в этот день к вечеру «Нева» уходила в Россию, он забеспокоился, не надумал бы обиженный немец воспользоваться случаем удрать в Европу. Он снова послал за ним, поблагодарил похвалив его искусство, усадил, угостил турецкой папиросой и любезно расспросил, как ему живется. Принимая внимание обычно равнодушного к нему начальства за чистую монету, экспансивный Лангсдорф рассыпался в благодарностях.