Книга Гишпанская затея или История Юноны и Авось, страница 60 – Николай Сергиевский

– Я сих господ обратно в Петербург спишу, – сказал он. – Попрошу получше б прислали. Нам такие помощники, действительно, не ко двору.

– Пообождите списывать, ваше высокопревосходительство. Дайте им сперва с компанией рассчитаться. За одним этим Сукиным пять тысяч долга, из них три за спирт и водку.

– Да что вы?

– Ну, удивительного тут ничего нет. Командиры ваши – Хвостов с Давыдовым не меньше пьют. Да эти хоть дело свое хорошо знают. Вчера пришли от скуки со мной на перегонки по бутылочной части гнаться. Куда им, сосункам! Сразу обставил. Да, все тут пьют шибко.

– Кто-то хороший пример им подает.

– Не язвите, ваше высокопревосходительство. Проклятой водкой только и держусь здесь. Не будь ее, давно б и меня не было. Ведь подумайте, где и с кем живу? Одни лихие люди кругом. Кто колонисты, вами мне посылаемые? Сибирские душегубы и грабители. Кто помощники мои? Такие же головорезы, темный люд, в новые края за легкой наживой пустившиеся и готовые на что угодно, лишь бы пьяным быть и с девкой спать. Поди сколько жалоб на меня, что я зверь, дескать, нещадно с ними и с индейцами обращающийся. Попробуйте лаской. Только страхом ко мне все и держится. Спят и видят меня извести. Сколько раз на жизнь мою замышляли. С ножом и пистолей под подушкой сплю. Не важна штука – меня убьют. Меня убьют – дело убьют. Сил моих больше нет, Николай Петрович. Надоело мне тут, уйду. Ищите заместителя.

– Что вы, что вы, Александр Александрович, как можно! Вы для нас незаменимый человек.

– Знаю. Да ведь когда-нибудь должна ж эта каторга кончиться. Я сюда, ей Богу, как в великое наказание приехал. Нужно о своих делах подумать, долги в Иркутске попытаться сыскать. Тут у вас служа ни копейки про черный день не сберег. Соберу денег, в теплые края подагру лечить поеду. На солнце. Страсть, как солнца жаркого хочется. Под солнцем пить брошу. Вон, друг мой Камеамеа, сандвичский король, жить к себе зовет.

– Камеамеа о вас, действительно, высокого мнения. Королем Аляски величает.

– Ну, вот видите.

– А то к своим друзьям бостонцам махнете, а? Никак я порой в толк не возьму, на кого вы работаете: на нас или на них.

– Все вы язвите, ваше высокопревосходительство. А думаете бостонцы в самом деле не рады бы мне были? Одна большая фирма давно место управляющего предлагает. За мною слово. А что просто в гости зовут – таких приглашений без счету. И очень бы мне охота поехать поглядеть, как это Бостон купцов производит. Наши пред ними малые ребята.

– Нет уж, Александр Александрович, вы эти разговоры насчет ухода, Бога ради, оставьте.

– Да коли ж здоровье не выдерживает! Меня ж ломота во всем теле совсем загрызла. Вот хошь бы вы за мое здоровье выпили в кои веки раз, может быть мне и полегчало бы. Знаете что? Запасец малый рафинаду заветный у меня есть, лимоны от американской покупки остались. Отличнейший вам пуншик сварганю. Ей право! Что мне все одному пить. Разделите компанию. Аляска нам обоим милее покажется. Вон какая зябь со двора лезет, а всего сентябрь у нас.

Резанов сдался.

– Ну, Бог с вами, так уж и быть, варганьте ваш пуншик.

В знак радости Баранов по привычке своей вскинул обе руки вверх и пошел, ковыляя, доставать свой заветный сахар. Он все больше нравился Резанову, который, приглядываясь к жизни на Аляске, все больше начинал понимать, что этот юморист, сведенный подагрой, не только необходим компании, но что без него ни компания, ни вообще Русская Америка совсем немыслимы.