Книга Гишпанская затея или История Юноны и Авось, страница 43 – Николай Сергиевский

– Одну минутку, хох экселленц, – догнал он Резанова, направлявшегося к выходному трапу. – Я хотел сказать, что за особую честь почту быть вам полезным, пока мы здесь. К вашим услугам во всякое время днем и ночью.

– Спасибо, доктор. А я как раз о вас думал сегодня. Надо кое о чем потолковать срочно. Хотел сказать, чтоб вам передали. Не приедете ли, как только откушаете?

– С отменным удовольствием, обер-каммерхерр фон – Резанов.

Два кадета Шляхетного корпуса, братья фон Копебу, стройные, подтянутые ребята с отличной выправкой, снесли шкатулку Резанова с документами в шлюпку и остались в ней ждать, стоя. На пристани невдалеке майор Крупский, агент компании рыбаков и местный священник-миссионер о. Гервасий, наблюдали, как сильно осунувшийся после болезни Резанов осторожно сходил по трапу, поддерживаемый под локоть Иваном.

– Что он, болен? – спросил агент майора.

– Теперь ничего, говорят, а хворнул изрядно.

– Еле ходют, – покачал головой священник.

– Эх, дал бы Бог пронесло б благополучно, – вслух подумал майор, вспомнив, какая гроза разразилась над тихим Петропавловском в первый приезд Резанова. Какую особу принимать – личный друг государю!

Выйдя из шлюпки всё с помощью Ивана, Резанов благословился у священника и с тенью улыбки на осунувшемся лице поздоровался с майором.

– Рад вас снова видеть, Андрей Иванович. Как вас тут Бог миловал это время?

– Нам что делается, ваше высокопревосходительство! – осторожно принял Крупский протянутую бледную руку в свою обширную длань. – Вот вы будто изволили с тела маленько сдать с прошлого лета.

– Да, хворнул порядком, и не раз. Море замучило. Хочу у вас немного отойти прежде, чем дальше идти, коль не стесню.

– Помилуйте, ваше высокопревосходительство, какие стеснения! Милости просим. Мы от всей души.

– Верю, верю. Потому-то к вам и напросился опять.

Назначив агенту, когда явиться, Резанов направился к белевшемуся невдалеке комендантскому дому под красной крышей среди обступившей его зелени деревьев. У порога калитки он было споткнулся, но Иван вовремя поддержал под руку. В тепло натопленных сенях, вкусно, хозяйственно пахнувших пирогами и жареной живностью, встретила пышная майорша в шумящем шелковом платье, такая же добродушная толстушка, как майор, с раскрасневшимися от плиты щеками-пышками.

– Батюшки, что это, ваше высокопревосходительство, как похудели! – всплеснула она руками в искреннем порыве сочувствия. – Уж видать японские харчи не на пользу вам пошли.

– Куда с вашими сравниться, Марфа Тимофеевна! Все ваши кулебяки вспоминал. Ну, как детки? У Ванятки зубки прорезались благополучно?

– Прорезались, прорезались. Память то у вас какая при таких делах!

– И любимица моя Машутка бойко уж, поди, в буквах разбирается?

– Все вспоминала, как вы ее учили. Ждет вас, не дождется.

Условившись с гостеприимной майоршей, что он с удовольствием отведает ее снеди попозже, приняв кое-кого и покончив с срочной корреспонденцией в Петербург, Резанов попросил прислать ему пока только стакан чаю с хлебом и прошел в приготовленную для него комнату.

Тут все было, как в прежний приезд, – очень просто, уютно и изумительно чисто: пышно взбитая постель, простой еловый стол для письма, другой небольшой для еды, два-три кресла обитых клеенкой, рукомойник в углу. Не забыли поставить табуретку для его шкатулки у письменного стола – мелочь, но дорого внимание. На окнах в лучах выглянувшего солнца вдруг загорелась герань. Жарко дышала печь. Кадеты внесли шкатулку красного дерева, поставили ее на табуретку возле стола для письма и стали на вытяжку.