Книга Гишпанская затея или История Юноны и Авось, страница 42 – Николай Сергиевский

Приблизительно такого же содержания было и письмо от графа Румянцева. Резанов взял третье, от директоров главного правления компании. Читать его было еще досаднее. Те прямо выражали уверенность в блестящем окончании японской миссии, спрашивали, много ли заказов получил Резанов на меха в Японии, и давали совет подумать теперь о заключении торговых договоров с Кохинхиной и Бурмой. Чудаки! Как вытянутся их лица, когда они узнают о полном провале резановской миссии!

Резанов взял самый увесистый пакет, от Шелиховой. Тоже веселого мало. Наталья не пожалела восклицательных знаков. Первая барановская крепость на Аляске погибла – какой ужас, какие убытки для компании! А дивиденд все падает! И то ли еще будет, ежели так продолжится! Из Русской Америки только неприятности и слышишь теперь. Новая партия сибирских ссыльных, посланная правительством по ходатайству главного правления для колонизации Аляски, находится в самом бедственном положении, как в Петербург дошло окольным путем через Англию: жить негде, есть нечего. И что там Баранов думает? Морские офицеры опять жалуются: морского ихнего дела Баранов не знает, а сует в него нос и только мешает. Какие меры принял Резанов? Такие вести, а также слухи о продолжающемся хищническом истреблении промыслового зверя, о голодании промышленников, о жестоком обращении Баранова с туземцами чести компании не делают. Всему этому должен быть положен решительный конец. Враги компании твердят, что общее положение в Русской Америке значительно ухудшилось в последнее время вместо того, чтобы улучшиться, и что если так пойдет дальше, то драгоценный промысел вернется к тому хаотическому положению, какое существовало в период свободной добычи мехов. В заключение, Наталья Алексеевна сообщала вкратце, что дети здоровы и благополучны.

Последнее известие лишь на минуту остановило на себе внимание Резанова. За время путешествия, семья и смерть Ани ушли вдаль, и боль утраты притупилась. Замечание же Шелиховой по поводу врагов его взволновало. Да, конечно. Враги, завистники, – а у него их не мало, пользуются его отсутствием, нашептывают государю против него. А какая буря злорадства поднимется, когда Фоссе с Фридерицким вернутся в Петербург и там узнается позор его провала в Японии, позор пощечины, полученной Россией! Надо бы самому теперь съездить в Петербург и на словах все объяснить государю. На словах это легче сделать. И бурю завистнических инсинуаций он заставил бы утихнуть, если б появился сам. Мысль съездить в Петербург до Русской Америки у него и раньше мелькала. Но теперь об этом и думать нечего, раз государь, вот, настаивает, чтоб он торопился в Русскую Америку. Ну что ж, обойдется дело и письмом – мысль о карательной экспедиции выручит.

Пробило восемь полуденных склянок. Вошел Иван.

– Обед готов, Николай Петрович. Может, покушаете напоследок.

– Нет уж, брат, спасибо. Накушались мы тут с тобой японского провианта достаточно. Как у тебя с вещами?

– Да все готово. Большие вещи уже на берег свезли. Сейчас шлюпка вернулась, можно ехать.

Резанов запер полученную корреспонденцию в шкатулку красного дерева с письменным прибором и документами, подставил плечи под плащ, который на него накинул Иван, кинул последний взгляд на опостылевшую каюту, перекрестился мелким крестом и пошел к трапу. С Крузенштерном, офицерами и всеми прочими он уже простился, убедительно попросив не делать ему решительно никаких официальных проводов. Тем не менее, когда он теперь вышел на верхнюю палубу, вахтенный начальник вызвал Фалрепных и резановский личный конвой. Бравые гренадеры, которым капитан Кошелев роздал утром по червонцу на брата от его имени, особенно старательно прокричали, что полагалось, когда он сказал им теперь несколько слов на прощанье, поблагодарив за верную службу. На шум, вскочив из-за обеда, дожевывая кусок и вытираясь салфеткой, прибежал маленький доктор Лангсдорф.