Книга Гишпанская затея или История Юноны и Авось, страница 22 – Николай Сергиевский

В соответствии с таким предположением Крузенштерн и Лисянский, высчитали, что жалованье каждого из них с особыми дополнительными довольствами составит около шести тысяч в год, а наградные по окончании экспедиции около десяти тысяч. Поэтому, когда по приводе кораблей из Англии лейтенанты узнали из объявленной им Резановым высочайше утвержденной «Инструкции», что он назначен верховным начальником всей экспедиции, «полным хозяйственным лицом», «ведомству коего поручались сии оба судна с офицерами», с предоставлением в его «полное распоряжение» «управление во время вояжа судами и экипажом и сбережение оного, как частью, единственному искусству, знанию и опытности вашей принадлежащей», Крузенштерн и Лисянский пришли в раж. Несносно было морякам подчинение штатскому начальнику, пусть даже действительному камергеру с титулом высокопревосходительства, не менее обидна была и значительная урезка жалованья, «довольств» и наградных, – страдали и амбиция, и карман. Крузенштерн пытался энергично протестовать, доказывая адмиралтейству и министру коммерции, что «экспедиция вверена господину Резанову без моего ведения, на что я никогда не согласился бы» и «что должность моя не состоит только в том, чтобы смотреть за парусами», но все назначения были к тому времени высочайше утверждены и спорить было бесполезно.

Узнав об обиде Крузенштерна, Александр, чтобы успокоить его, назначил его семье на время его плавания полторы тысячи ежегодной субсидии, «дабы мысли ваши спокойны вдали от родины были», как он сказал ему при прощании на «Надежде». Поцеловав протянутую руку, Крузенштерн рассыпался в благодарностях и на вопрос государя, не имеет ли он ему что-либо сказать пред отплытием, ответил отрицательно. Дело казалось улаженным. Но на самом деле оба командира и подведомственные им офицеры из сочувствия к ним затаили злобу против своего верховного штатского начальника, которой рано или поздно суждено было вылиться наружу.

На следующий день после банкета, утром, когда Резанов еще одевался, Иван пришел доложить, что только что прибывший из Германии доктор фон Лангсдорф просит принять его по срочному делу. Резанов просто ушам своим не поверил.

– Лангсдорф из Германии? Да не может быть! Проси, проси в кабинет.

Внешность у молодого немецкого доктора и натуралиста оказалась преуморительной: маленький рост, острый носик с загнутым кверху концом, как востроносая китайская туфля, словно вынюхивающим воздух, и шишка на нем между бровями. И при всем этом довольно франтовской вид. Доктора так огорчил отказ, полученный в ответ на присланное прошение о зачислении его в состав экспедиции, что он подумал подумал, да и примчался теперь из Германии сам молить русское правительство пересмотреть свое решение. Он прибыл минувшей ночью, и лишь только корабль ошвартовался у набережной против седьмой линии Васильевского Острова, нанял извозчика и погнал по Петербургу разыскивать Резанова.

Узнав, что Резанов отлично говорит по-немецки, доктор за кофе, которым тот поспешил его угостить, пустился в излияния и рассказал чуть не всю свою жизнь.

– Вы не можете себе представить, как велико теперь мое отчаяние, Кammerherr von Rezanov, – в заключение воскликнул он. – Я просто не могу примириться с мыслью, что я не приму участия в столь важной экспедиции, имеющей облагодетельствовать человечество и обогатить науку. Um Gottes Willen, пересмотрите свое решение. Уверяю вас, вы не пожалеете. Я окажусь очень полезным членом экспедиции!