Книга Гишпанская затея или История Юноны и Авось, страница 20 – Николай Сергиевский

В судьбе его было нечто схожее с судьбою его хорошего знакомого Сперанского, недавно вознесенного Александром из невидных чиновников на пост статс-секретаря с назначением секретарем Тайного Комитета, чтобы отсюда сделать одну из самых головокружительных карьер в России. Не так давно до этого Сперанский тоже потерял жену, очень молодую и безумно любимую, и возненавидел было жизнь. Он бы в это время сошел совсем на нет, если бы князь Куракин случайно не вытащил его из семинарских учителей в чиновники и если бы Сперанский не ушел с головой в новую работу, давшую удовлетворение открывшемуся в нем огромному честолюбию. Нечто подобное случилось и с Резановым, честолюбие которого было так же велико, как и у Сперанского. В письме, написанном вскоре по получении рескрипта другу, поэту Дмитриеву, который в то время жил в Москве в чине тайного советника, сделав уже большую карьеру и собираясь сделать еще большую, Резанов говорит, что, приняв возложенные на него Александром миссии, он пожертвовал своими двумя малютками ради отечества. Но кажется вернее будет сказать, что он принес их в жертву своему честолюбию. Это как будто чувствуется из немножко аффектированного тона письма. Оно интересно еще тем, что в нем довольно четко обрисовывается лицо писавшего его вообще и лицо увлекающегося «мечтателя», каким Резанов слыл в чиновном Петербурге, в частности. Поэтому, мы целиком выпишем это любопытное письмо, датированное просто апрелем, затерявшееся было среди русских архивных документов.

«Любезный друг Иван Иванович! Вы несомненно уже известны, сколь много отягощена судьба моя. Так, почтенный друг, я лишился всего. Кончина жены моей, составлявшей все счастье, все блаженство дней моих, сделала для меня всю жизнь безотрадною. Я и теперь, мой милый друг, пролил слезы и едва могу писать вам. Шесть месяцев протекло уже для меня в сей горести, и я конца лучше не вижу, как вообще нам определенный. Двое малых моих детей, хотя некоторым образом и услаждают жизнь мою, но в то же время растравляют они сердечные мои раны, и я опытом дознал, что последнее чувство сильнее.

Чужд сделавшись всего на свете, предавшись единой скорби своей, думал я взять отставку, думал, занявшись воспитанием детей, посвятить чувствительности остаток дней моих, но и тут встретил препятствие. Государь вошел милостиво в положения мои, сперва советовал мне рассеяться, и наконец предложил мне путешествие; потом, доведя меня постепенно к согласию, объявил мне волю, чтоб принял я на себя посольство в Японию. Долго отказывался я от сего трудного подвига; милостивые его при всякой встрече со мною разговоры, наконец призыв меня к себе в кабинет и настоятельные убеждения его, решили меня повиноваться. Я признался ему, что жизнь для меня, хотя тягостна, но нужна еще для детей моих; многие обещал мне милости, но я просил не унижать подвига моего награждениями, которые только один успех мне обещать может, и разговор наш кончился так, что и царь и подданной расстались спокойнее. Он дал слово покровительствовать сирот моих, а я подтвердил ему, что каждый час готов жертвовать ему жизнью. Вот, любезный друг, что случилось со мною.

В Америке должен я также образовать край тот, сколько позволют мне и время, и малые мои способности. Я везу туда семена наук и художеств; со мною посылают обе Академии книги и картины, так и многие частные люди посылают, кто книги, кто бюст, кто эстамп, кто картины, кто творения свои, и я бы желал, чтобы имя русского Лафонтена украсило американский музеум. Пришли, любезный друг, творения свои при письме, которое положу я там в ковчег, сохраняющий потомству память первых попечителей о просвещении края того. Я прошу Вас, как друга, не лишить меня сего удовольствия. Сделайте мне также чувствительное одолжение, постарайтесь убедить к такому же подвигу великих мужей века нашего, в Москве пребывание имеющих. Я не именую их для того, что они слишком громки; знаю и то, что сие не прибавит им славы; но кажется мне, что приятно им будет, ежели потомство новых народов возбудится к ним, равно с нами, почтением и благодарностью. Да простят они энтузиазму человека, посвятившего жизнь свою на единую пользу отечества. Прощай, любезный друг, будь здоров и благополучен; когда подрастут дети мои, и ты с ними встретишься, скажи им, что знаешь об отце их и матери, помоги советами своими, чтоб были они добрые люди и верные сыны отечества, для которого ими отец их пожертвовал. Сего единого просит от дружбы твоей преданный и душою тебя чтущий Резанов».