Книга Гишпанская затея или История Юноны и Авось, страница 125 – Николай Сергиевский

После смерти Резанова Баранов оставался правителем Аляски еще 14 лет, в течение которых он стал полновластным властелином ее. Царствуя неограниченно и жестоко, этот «островной владыка» или «железный губернатор Аляски», как звали его в Тихом океане, замирил все туземные племена, уничтожил всех своих личных врагов и своим умением властвовать над дикарями снискал дружбу всех потентатов Тихого океана. Для своей компании он сделал очень много: он дал ей столицу Аляски Ново-Архангельск, оценивавшийся в два с половиной миллиона рублей, построил 24 поселка и форта, несколько верфей, полтора десятка крупных судов, не считая множества мелких, мукомольные, лесопильные, свечные, кирпичные и чугунно-литейные заводы, сделал первые опыты обработки земли на Аляске, завел торговые сношения с Полинезией, Японией и крупной американской фирмой Астора. Пытаясь осуществить мечту Резанова, он придвинулся к самому Сан-Франциско, построил форт Росс при посредстве своего энергичного помощника Кускова, тотемского купца родом, захватившего на крутом берегу океана у индейцев площадь величиною больше квадратной мили, главной целью какового форта было служить плацдармом для постепенного продвижения России внутрь Америки. Кроме того, с ведома русского правительства, Баранов сделал в 1814 году попытку овладеть Гавайскими островами при посредстве немецкого доктора Шеффера, служившего врачом в московской полиции и судовым врачом на компанейском фрегате «Суворов», а затем агентом-комиссионером в компании, оказавшимся при ближайшем знакомстве большим авантюристом. Посланный на «Гавайи» на вооруженном корабле компании «Беринг», Шеффер представил Александру I записку, в которой развил грандиозный план создания на островах, легко захватив их, базы для снабжения русского рынка колониальными товарами. Но не пожелав соперничать с Англией, точившей зубы на Гавайи, правительство Александра 1 оставило проект Шеффера без внимания.

Как результат настояний Резанова в предсмертных письмах к Александру I и к компании, Баранов был осыпан милостями и денежными наградами. Жизнь его постепенно стала много пригляднее. На холме над фортом Ново-Архангельска вырос его огромный дом-дворец с вышкой, где постоянно горел фонарь, служивший до конца прошлого столетия единственным маяком в этой части Тихого океана, – один из тех кулибинских фонарей, которые посылались в подарок японскому императору. Несмотря на большой возраст и мучительную подагру, страсти «железного губернатора» не умирялись с годами, и толстым стенам его дворца нередко приходилось быть свидетельницами диких оргий, которым Баранов будто бы предавался уже не с калюшанками, а с приезжими утешительницами.

Была одна женщина, с которою у Баранова могла бы наладиться прочная семейная жизнь, что возможно спасло бы его от разгула, если бы не разлучил ее с ним знакомый нам иеромонах Ювеналий Говорухин. В то время, как Баранов жил еще на Кадьяке, он, обходя юго-восточный берег Кенайского полуострова на Аляске по направлению к заливу Кука, набрел однажды на мирных индейцев-кенайцев особого типа, встретивших его дружелюбно. Стройные и мускулистые, они гордой посадкой головы и орлиным носом напоминали древних римлян. Вождь их дружелюбно пригласил Баранова в свою избу, угостил и разговорился. За его словоохотливость русские прозвали его Рассказчиковым, а по созвучию его индейского имени с русским, назвали Григорием. Баранов предложил ему дружбу великого русского царя, пообещав, что она защитит его навсегда от обид со стороны всяких иных белых пришельцев. Григорий согласился, предложив скрепить договор вечной дружбы с Россией браком с его старшей дочерью. Баранов объяснил, что в России у него осталась жена. Григорий возразил, что это ничего: великому русскому нануку (вождю) надо иметь местную жену. Дочь была позвана и предстала пред знатным русским гостем в наряде из белой лайки, красиво облегавшей ее стройную фигуру. На вид ей было лет семнадцать. Она была очень привлекательна своеобразной красотой и грацией и очень понравилась Баранову. Он обещал подумать. Выяснив в ближайшие месяцы, что прочный союз с Рассказчиковым может оказаться очень полезным, Баранов съездил за его дочерью и привез ее в свое Кадьякское жилье под именем Анны. Они взаимно привязались друг к другу. В 1797 году Анна Григорьевна родила сына, окрещенного Антипатром по имени святого, чья память приходилась на день рождения мальчика – 29 апреля. После его крестин, мать тоже пожелала принять веру мужа и сына. Ювеналий отказался ее крестить, сказав, что она живет с женатым мужем в грехе. У Анны Григорьевны родилась еще дочь, названная Ириной. Наконец, страх, внушенный ей Ювеналием и другими монахами, заставил ее набраться решимости объявить мужу, что она решила принять русскую веру и поэтому разделять с ним ложе больше не может. Баранов не стал насиловать ее волю. Молодой красавице было в то время всего двадцать два года. Она осталась на Кадьяке, а Баранов навсегда поселился в Ново-Архангельске, продолжая помогать своей жене. Когда до него дошла весть о смерти каргопольской жены, он подал прошение на высочайшее имя о разрешении ему усыновить детей. Разрешение было дано, причем в указе об этом мать детей была названа «принцессой кенайской», что предусматривало для них возможность поступить впоследствии в привилегированные учебные заведения в России. Впрочем, позже это право стало принадлежать им естественно с получением Барановым чина коллежского советника, давшего ему потомственное дворянство. Дети переехали к отцу в его новый комфортабельный дворец. Он выписал для них толковую воспитательницу-учительницу, добыл для них клавесин из Новой Англии с помощью приятелей-шкиперов, стал позже выписывать через них же модные наряды для дочери из Бостона. Из нее выросла воспитанная, интеллигентная, религиозная девушка и умелая хозяйка. Под влиянием Ирины Баранов к концу жизни из атеиста, глумившегося над религией, сам превратился в глубоко верующего человека. Он построил церковь в Ново-Архангельске на свои средства, выписал из России священника, о. Соколова, и день освящения церкви назвал счастливейшим днем своей жизни. На то, что все мольбы его об отставке оставались без ответа, он в конце концов махнул рукой, решив, что такова воля Божья.