Книга Последние невесты Романовых, страница 92 – Клэр Макхью

По утрам, просыпаясь, она на мгновение ощущала легкость. Боли исчезали, дыхание становилось свободным, тело – свежим и отдохнувшим, будто всего этого кошмара последних дней никогда не было. Она приучила себя сначала не двигаться, осторожно открывать глаза, чтобы подольше удержать это редкое ощущение покоя. Старалась задержать взгляд на изогнутом, полированном крае прикроватного столика из красного дерева, наслаждаясь его формой, его спокойной красотой. Но стоило ей перевернуться и увидеть рядом голову Сержа – или, чаще, лишь отпечаток от нее на пустой подушке, – как легкость мигом исчезала. Ее тут же охватывала тошнота.

Элла часто одергивала себя: «Нельзя поддаваться унынию, нельзя чувствовать себя несчастной и нервничать – из этого все равно ничего хорошего не выйдет!» Она знала, что ее жизнь уже никогда не станет такой, какой была до замужества, до того момента, как Серж открыл перед ней ту дверь. И хотя жизнь в России оказалась не столь сказочной, как она когда-то представляла, все же она жила в роскоши и покое, а новая семья с готовностью приняла ее. Элла, всегда восхищавшаяся стройной фигурой Сержа, его выразительными чертами и пронзительным взглядом, теперь гордилась тем, что испытывала к нему особую привязанность – даже за те черты, которые отталкивали других: за его требовательность, неутомимую энергию, высокое чувство долга перед семьей, полком и страной.

Но, несмотря на это, Серж не особенно заботился о ее чувствах, и мог критиковать ее без лишних церемоний – то по одному поводу, то по другому. Стоило ей намазать масло на второй кусок хлеба, как он тут же замечал: «Не стоит портить себе фигуру!» Элла трижды в неделю занималась русским с мадам Кэтрин Шнайдер, племянницей придворного врача. Однажды, когда она попыталась продемонстрировать Сержу свой прогресс, он сухо сказал по-французски:

– Раньше только твой французский был испорчен уродливым немецким акцентом, а теперь, похоже, и русский будет исковеркан английским.

– Mais Serge, je ne suis qu’un debutant!^[62]

Элла и впрямь старалась выговаривать каждое русское слово как можно четче. Но ведь она была всего лишь начинающей, une débutante, в этом трудном языке! Как он мог ожидать от нее совершенства уже сейчас?

– Ладно, ты права! – бросил он, сделав нетерпеливый жест рукой. – Полагаю, со временем ты станешь говорить гораздо лучше.

– Конечно! Именно так я и сделаю! – с заметной долей резкости ответила Элла.

У Сержа вспыхнули уши – верный признак раздражения, как она хорошо знала. Он посмотрел на нее испытующе, затем коротко кивнул и сухо подвел черту:

– У тебя просто нет другого выбора, дитя мое.

Если бы Элла осмелилась, она бы попросила его больше так ее не называть. В его устах это обращение звучало покровительственно и чуждо.

* * *

Петербург, по словам Сержа, был заражен европейским, космополитическим декадансом, в то время как в Москве люди жили проще, «ближе к Богу».

– Здесь говорят, что в Москве сорок сороков, то есть сорок раз по сорок церквей. Мы не сможем посетить их все, но я покажу тебе свои любимые, – сказал он Элле в первое утро их визита в этот город.

Глядя на великолепные фрески, бесчисленные иконы и мощи святых, Элла остро ощущала, что она – протестантка. Богородица с глазами цвета терна, суровые, почти устрашающие лики пророков, экзотические, чуждые, почти языческие образы – все это разительно отличалось от того, к чему она привыкла в детстве, в строгих церквях Германии и в гостях у Бабушки в Британии. Она чувствовала себя неловко, когда Серж опускался перед иконами на колени. Не зная, как поступить, Элла делала глубокий реверанс, стараясь выразить уважение. Когда священник протягивал ей православный крест, она целовала его, следуя примеру мужа, – такова была вежливость, обязательная для новой жизни.