Книга Последние невесты Романовых, страница 91 – Клэр Макхью

Внезапно Элле стало неловко. Неужели с ней что-то не так? Здесь, в России, она была одинока. Ей не к кому было обратиться за советом. Сам Серж исключался: в их отношениях не было ни малейшего пространства для такого деликатного разговора. Тетя Минни? Никогда. Императрица не была ей близка, и к тому же брак Эллы с Сержем – союз династический. Сомневаться в состоятельности их брака значило бы выставить себя в самом невыгодном свете.

Элла задалась вопросом: если бы они с Викторией по-прежнему виделись каждый день, могла бы она как-нибудь намекнуть своей сестре на сложившуюся ситуацию? Виктория, как здравомыслящий человек, наверняка смогла бы предложить какой-нибудь выход из положения, особенно теперь, когда она тоже стала женой. Элла вспомнила, как однажды увидела Викторию и Луи, уже после помолвки, возвращавшихся с прогулки в саду: их одежда была немного измята, а щеки ее сестры раскраснелись. Элла догадалась тогда, что они целовались и обнимались, и снисходительно улыбнулась.

Серж никогда не стремился к объятиям – он был слишком хорошо воспитан. Элла уважала его за это и даже одобряла его сдержанность: ей самой было бы неловко оказаться в положении Виктории после ее помолвки. Но должна ли она видеть в этой сдержанности какой-то намек? Признак серьезной несовместимости между ними? Или это просто отсутствие интереса к ней?

Элла закрыла лицо руками, ощущая, как больно было об этом думать. Как унизительно – подозревать, что собственный муж не находит тебя привлекательной. И могла ли она даже с Викторией затронуть такую интимную тему? Ей это казалось неприличным, почти непристойным.

Если бы только ее мать была жива! Вот с Мамой она могла бы поговорить об этом. Мама всегда придерживалась здравого и простого подхода к тому, что называла «здоровым женским телом». Когда у Эллы впервые началось кровотечение, она вручила ей тканевые салфетки, отдельные мешочки для стирки и – как Элла прекрасно запомнила – сказала: «Не стыдись этого и не испытывай отвращения. Это твое здоровое женское тело делает то, что должно, чтобы однажды ты могла выносить ребенка».

Сейчас, когда Элла находилась в Фермерском дворце, в тысяче миль от маминой могилы, спустя почти шесть лет после ее смерти, ее внезапно охватило ощущение мучительного горя, которого раньше она никогда не испытывала. Элла осознала, что ей не хватает Мамы, что Мама – это тот человек, который был ей сейчас нужен больше всего на свете.

Вечером, когда Серж вернулся, они вместе поужинали. Он рассказал о занятиях, которые они с дядей Сашей и Ники наблюдали в армейском лагере. Потом, как всегда после ужина, они поднялись наверх и легли в постель. Между ними, как обычно, оставалась ровная, нетронутая полоска белого белья – целый метр пустоты, похожий на пропасть. Пропасть, которую невозможно было преодолеть.

* * *

Из глубин памяти Эллы всплывали сцены из прежней жизни в Дармштадте – лица родных, звуки, запахи, солнечные пятна на стенах. И каждый день на нее накатывали волны нервного напряжения: сжимало горло, болел живот, руки и ноги становились ватными, все тело словно деревенело. В таком состоянии она не могла ни рисовать, ни играть на пианино. Разговаривать, есть, улыбаться, жестикулировать – все казалось ей чем-то неестественным, будто это делала не она, а большая послушная кукла. Настоящая Элла замерла где-то глубоко внутри, охваченная отчаянием и полным бессилием.