Книга Последние невесты Романовых, страница 86 – Клэр Макхью

– Никто из высшего света Санкт-Петербурга не говорит по-русски, а если и говорит, то старается это забыть.

Когда Элла повторила эти слова Сержу, он лишь фыркнул:

– Вот почему я терпеть не могу петербургское общество. Из-за таких надменных существ, как она.

Вечером они с Сержем поднимались наверх вместе и переодевались в своих уборных в ночную одежду. В спальне он откидывал одеяло, велел Элле лечь первой и сам бережно ее укрывал. Затем садился на край кровати – так, как раньше делала сама Элла, когда пела колыбельные Аликс. Только Серж, конечно, не пел. Он подводил итоги дня.

Граф Урусов, по его словам, – редкий хвастун, и Элле лучше держаться от него подальше. Французский посол Кушмайо – коварен и скользок. Зато сэр Эдвард Торнтон, британский посланник, весьма приятен в общении. Элле же следовало бы избегать смеха над остротами дяди Николаши: старому вояке не стоит давать повода для бахвальства. А что касается графини Сумароковой – Элла зря тратила на нее время. Это заурядная женщина, и с ней не стоит сближаться.

Хотя за день Элла уставала от бесконечного общения с чужими людьми, ее восхищала сосредоточенность Сержа, его уверенность, его неугасимая энергия. И все же его упреки причиняли ей боль. Неужели он не видит, как она старается?

Минут через пятнадцать он вставал, гасил лампу, ложился рядом – с другой стороны широкой кровати. И не прикасался к ней.

* * *

У Сержа вошло в привычку вставать раньше Эллы, и однажды утром, перевернувшись на другой бок, она с удивлением заметила, что его голова все еще покоится на подушке рядом с ее. Его коротко подстриженные волосы напоминали мягкий мох. Ей нестерпимо захотелось протянуть руку и коснуться их – проверить, действительно ли они так нежны, как кажутся. Но страх остановил ее: он, скорее всего, не одобрил бы такую ласку.

Серж пошевелился, и Элла тут же зажмурилась, притворившись спящей. Сквозь полуприкрытые ресницы она наблюдала, как он встал с постели, взял халат со спинки стула, накинул его поверх ночной рубашки и, закрыв за собой дверь, ушел в свою уборную.

Она долго не решалась подняться. Лишь спустя какое-то время позвонила Маше, чтобы та приготовила ванну. Затем надела белье и вновь позвала горничную.

Серж, как обычно, вошел уже тогда, когда Элла была почти готова, сидела у туалетного столика и причесывалась. Он с неодобрением взглянул на выбранное ею платье – атлас в оранжевую и золотую полоску:

– Одна из самых неудачных находок Минни, – сказал он мрачно. – Вчерашнее, из лавандового шелка, было куда уместнее. Переоденься. Сегодня мы увидим совсем другую публику.

Элла с трудом сдержала улыбку. Кто бы мог подумать, что столь строгий с виду великий князь Серж уделяет столько внимания ее нарядам? И она ничуть не возражала. Наоборот – с нетерпением ждала того момента, когда, полностью готовая к новому дню, поворачивалась к нему, а он внимательно, оценивающе скользил по ней взглядом: от лица к шее, от груди к талии. Ее волновал блеск в его глазах, восхищение, с которым он смотрел на нее. Он мог попросить изменить ожерелье или слегка поправить прическу – и в эти мгновения она чувствовала себя любимой.

Но за пределами этих минут Серж редко проявлял чувства. Это тревожило Эллу. Он мог взять ее под руку, когда они шли на ужин, положить ладонь на плечо, обнять за талию во время разговора с гостями – все это были жесты демонстративного обладания. Но в постели, где их никто не видел, он никогда не тянулся к ней. Не обнимал. Не касался. Не целовал.