Книга Последние невесты Романовых, страница 105 – Клэр Макхью

Папа часто поддразнивал ее: «О чем ты теперь так серьезно думаешь, mein Schatz?»^[70]– но при этом он был исключительно заботлив. Он выслушивал ее рассуждения о Боге, о семейных делах, о книгах, которые она читала, и неизменно утверждал, что ничто не радует его в конце дня больше, чем ее общество, ее песни или ее игра на пианино. С ним Аликс никогда не чувствовала себя неуместной. Возможно, именно так и должны поступать любящие отцы – убеждать своих дочерей, что они хороши такими, какие есть. И кто посмеет утверждать, что она должна быть другой, не такой, какой ее задумал Бог?

На мгновение Аликс гордо вздернула подбородок, словно находилась не на палубе корабля, а в бальном зале, отвечая этим жестом на пристальные и, быть может, критические взгляды окружающих.

Такая роль, впрочем, имела и свою пользу: она приучала ее держаться достойно перед чужими. Глупо было думать, что незнакомые люди воспримут тебя так же, как те, кто знает и любит тебя. В отличие от Тони Беккер или любой другой девушки из Дармштадта Аликс всегда оказывалась в центре внимания – ведь она была и дочерью Папы, и внучкой Бабушки. И когда она задумывалась об этом – о чужих сплетнях, о газетных спекуляциях, о том, как даже доброжелательные люди невольно диктовали ей, какой она должна быть, – ей становилось не по себе. Хотелось спрятаться, исчезнуть. Именно этого, собственно, и остерегался Эрни.

Бабушкин план вызывал у Аликс особую тревогу. Возможно, когда-нибудь, через несколько лет, она действительно выйдет замуж. У нее остались теплые воспоминания о Ники и о тех днях, что они провели вместе в России, – но с тех пор они больше не виделись. И теперь ей предстояло выйти замуж за Эдди? Аликс не могла этого себе представить. Кузен был старше ее на восемь лет, и она припомнила, как на бабушкином юбилее в прошлом году он показался ей довольно странным. Тогда она невольно подслушала, как ее сестры посмеивались над тем, каким заторможенным он был в разговоре, – все время переспрашивал, склоняя голову: «Что это ты сейчас сказал?»

Все это означало, что Бабушка, устраивая Аликс различные проверки, по существу, толкала ее в объятия человека, которого, она, Аликс, могла и не захотеть. И что потом? Виктория и Элла часто жаловались на излишнюю настойчивость Бабушки. Но для Аликс королева всегда оставалась чем-то вроде доброго рождественского волшебника – вроде того самого Father Christmas, о котором рассказывали в детстве. Она присылала ей подарки, писала по-настоящему теплые письма и не скупилась на похвалы. Никто в семье не выказывал ей столько одобрения: Виктория постоянно отчитывала за упрямство, Ирен считала ее скучной, Эрни упрекал в легкомыслии, а Элла… Бабушка не скрывала своего разочарования в ней с тех пор, как та вышла замуж за Сержа. Папе же не оставалось ничего другого, кроме как порвать с мадам де Кольмин – женщиной, которую он, похоже, все еще любил, – чтобы сохранить расположение королевы. Аликс знала: отец по-прежнему тосковал. Это была еще одна причина, по которой ей трудно было представить, что она покинет дом и выйдет замуж. Ее отцу было так одиноко.

Аликс вздохнула. Она была вполне готова проявить вежливость и почтительность (Эрни напрасно думал иначе), но все же ясно осознавала: рано или поздно ей придется признаться Бабушке, что она не может принять Эдди. А это, скорее всего, будет означать конец – больше никаких восторженных писем, больше никаких приглашений в гости. Мысль об этом огорчала. Воспоминания о Маме уже стали такими далекими, что благосклонность Бабушки значила для нее особенно много. Королева ведь всегда считала Аликс «своим собственным ребенком».