Онлайн книга «Дьявол внутри нас»
|
– Друг мой, роман «Рана», пусть и не слишком популярный, вошел в историю нашей литературы! «Рана» действительно была самым известным произведением Исмета Шерифа – историей шрама на шее, отравившего его детство и юность, оставившего его калекой. Омер, не сдерживая жестокости, продолжил: – Не спорю, «Рана» не так уж плоха… Теперь припоминаю, я ее читал. Но подумаем: достаточно ли одного романа, чтобы сделать человека писателем? Человек, который восемь-десять лет страдал от ужасной болезни, все его чувства и мысли были связаны с ней, а рука, зарабатывая на хлеб, научилась складывать слова. Неужели он не может описать главное, а может, и единственное событие своей жизни так, чтобы вызвать интерес и жалость? «Рана», напечатанная нормальным шрифтом, едва ли займет шестьдесят-семьдесят страниц. И, как все признают, ее техника довольно слаба. Это и есть великое произведение, успех искусства? В моем состоянии я бы, пережив то, что Исмет Шериф, написал такой роман за месяц… По-моему, художник становится художником, когда начинает давать что-то другим! Шея Исмета Шерифа, искривленная, покраснела. Дрожа, он закричал: – Что может сказать человек, не написавший в жизни и трех строк? Мы не вмешиваемся в работу чистильщика обуви, но считаем своим правом лезть в дела художников! Считать себя выше чистильщика сапог – вот главная черта наших полуобразованных! Омер рассмеялся: – Я не лезу в работу чистильщика обуви, но если он плохо чистит мои туфли, я это замечу и имею право возмутиться. Если художники дадут право критиковать их работы только коллегам, они сами проиграют – коллеги-то менее справедливы, чем мы! Несколько человек засмеялись. Эмин Камиль, будто защищая Исмета Шерифа, сменил тему, но никто сначала не понял, о чем он говорит. Постепенно стало ясно, что он увлекся исламским мистицизмом. За год он успел попробовать буддизм, Лао-цзы, но остановился на Мухиддине Араби и Халладже Мансуре[43]. Он произносил арабские фразы с ошибками, читал уместные и неуместные бейты[44]: Мансур «Я – истина» сказал, Истина – Мое Слово, Аллах сказал. Затем, моргая, смотрел на всех, проверяя, оценили ли его мудрость. Председатель с сединой настоял: – Эмин Камиль, прочти стихотворение! Несколько человек, восхищенных импровизациями молодого поэта, поддержали. Все замолчали, и поэт, не вставая, глубоким, довольно приятным голосом начал читать длинное стихотворение. В нем, казалось, собрались все жуткие слова и образы турецкого языка: кровавые рассветы, голоса из потустороннего мира, арабские старухи, огонь, яд, страхи и даже человек, стреляющий из лука в яблоко, как Вильгельм Телль, но с огненной стрелой и духовным яблоком. Слушатели замерли, ошеломленные непонятной природой стихов, словно их разум окутало облако, которому нужно время, чтобы рассеяться. Председатель, вспомнив о своем праве первого слова, сказал: – Великолепно! Вот это поэзия! Поздравляю! Но, решив, что легкая критика покажет его компетентность, добавил: – Только один стих я не совсем понял… Он показался мне… как бы сказать, слишком ярким. Что думают друзья? Вот этот: Я выплюнул глаза, как бусины, изо рта. Тотчас начался жаркий спор. Все обсуждали эту строку. Поэт смотрел на толпу, пытающуюся толковать его работу, с жалостью, но не скрывал раздражения от критики. В этот момент Бедри придвинулся к Омеру: |