Книга Дьявол внутри нас, страница 102 – Сабахаттин Али

Он рассказывал о вымышленном пикнике в старые времена, где люди разных национальностей торговались и спорили с продавцами халвы, шербета и извозчиками. Начал с албанца, неуклюже имитируя его речь, процитировал пару строк из юмористических газет, затем перешел к другим персонажам – арабу, лазу, черкесу, еврею, армянину, греку, курду, каждый из которых повторял первую фразу албанца все более нелепо. Даже самые простодушные зрители наконец потеряли терпение, и комик ушел под жидкие аплодисменты.

Все время монолога Исмет Шериф шептал Маджиде на ухо остроты, похожие на те, что звучали со сцены. Она подумала:

– Я видела его всего пару раз, а недавно он еще и с Омером поссорился. Откуда такая фамильярность?

Эта высокая интеллектуальная среда не произвела на нее хорошего впечатления. С первого дня жизни с Омером Маджиде искала в этих известных людях величие, исключительные качества, которых не видела прежде, но обнаружила, что их единственная отличительная черта – пренебрежение правилами, которых придерживаются все. Разве это так много? Не слушать собеседника, грубо отвечать, насмехаться, в музыкальном саду класть ноги на соседний стул, громко говорить, оскорблять и презирать окружающих – разве это выдающийся талант? Месяцами они лишь доказывали глупость и бездарность друг друга, не делая ничего, кроме утверждения правоты своих идей. Маджиде, как ни старалась, не могла вспомнить ни одной их мысли, оставившей след, – только их ссоры и споры. В отличие от всех, кого она знала, эти люди смотрели на нее смелее, даже наглее, не скрывая искр желания в глазах, и она не могла понять, как это связано с их «величием».

Например, Хюсейн-бей, сидевший впереди, тот, что устраивал пир в музыкальном саду, откровенно льнул к худенькой девушке в очках, сидящей рядом. Говоря с ней, он смотрел так, будто готов был на нее наброситься, раздувал ноздри и томно разглядывал ее шею и губы вместо того, чтобы слушать ее серьезные слова.

Тем временем за занавесями разыгрывалась душераздирающая трагедия – трехактная пьеса, написанная бездарным энтузиастом и исполненная такими же неумелыми любителями. Некоторые из них, возможно, не заслуживали ярлыка «бездарные» – они старались, искренне желая тронуть публику. Но их невежество, отсутствие вкуса и подражание плохим образцам делали постановку жалкой. Один актер говорил в нос, думая, что это делает его великим, другой кричал во весь голос, полагая, что так сильнее воздействует на публику. Юноша на белой кровати, изможденный голодом и туберкулезом, постоянно морщился и глотал, будто его тошнило, а в паузах щурился в полумрак, проверяя реакцию зрителей. Женщина, игравшая его мать, несмотря на грим, длинное платье и белый платок, выглядела не старухой, а юной девушкой с тонким, капризным голосом. В финале, рыдая над мертвым сыном, она издала такой хриплый, надтреснутый вопль, что зал едва не разразился хохотом.

Тем не менее аплодисменты были громкими. Маджиде снова начала раздражаться – на публику, на сцену. Она хотела предложить Омеру уйти, но заметила, что он увлеченно шепчется с однокурсницей, и промолчала. В этот момент оркестр общества из шести человек вышел на сцену. Маджиде гадала, что они сыграют и как, когда оглушительный звук модного танцевального мотива заставил ее вздрогнуть всем телом. Песня, чьи слова и мелодия соперничали в пошлости, исполнялась оркестром так, что становилась еще хуже. Каждый играл неверно и вразнобой, подражая трюкам из баров Бейоглу. Один, ударяя в барабан, пытался крутить палочку, другой, с картонным рупором, выкрикивал на английский манер: «Иди ко мне, войди в душу мою, в кровь мою!» – и с наигранной улыбкой заигрывал с публикой.