Книга Акушерка Аушвица. Основано на реальных событиях, страница 97 – Анна Стюарт

– Под «рассеянием» вы подразумеваете массовое убийство? – спросила она – ее буквально трясло от злости на такой трусливый эвфемизм.

Глаза Менгеле сузились, но он спокойно ответил:

– Неужели вы считаете семантику полезной, акушерка?

– Да, герр доктор. Медицина приучила меня к точности, как и вас, я полагаю. Считаю, что вещи нужно называть своими именами.

– Согласен. Мы можем взять всех женщин из этой больницы и назвать их просто «умирающими». И какая в этом польза? Даст ли это нам симптомы или прогнозы?

Ане пришлось кивнуть в знак согласия, и Менгеле продолжал:

– То же самое с цыганским лагерем. Цыгане – отбросы общества. Они живут по собственным законам на чужих землях. Они не стоят такого же обращения, как достойные люди, поэтому их нельзя убить согласно букве закона. – Менгеле улыбнулся. – Семантика, акушерка. Очень полезна.

От этой извращенной хладнокровной логики мороз прошел бы по спине Аны, если бы нацисты уже давно не превратили ее кровь в лед. И все же обычные слова «достойные люди» вызвали у нее такой сильный зуд, как не могли даже вши.

– Значит, герр доктор, вы не считаете меня достойным человеком?

Менгеле уже почти вышел, но раздраженно обернулся.

– Не будьте занудой, акушерка. Вы – полька, католичка. Вы оказались здесь только по подозрению в участии в Сопротивлении. У вас есть потенциал, не тратьте же его впустую.

– А эту женщину? Эту медсестру? – Ана вытолкнула вперед напуганную Эстер, но Менгеле уже повернулся к ним спиной и вышел из барака.

– Ана! – прошипела Эстер, оттаскивая ее от уходящего доктора. – Что ты творишь? Менгеле отправляет людей в газовые камеры одним движением мизинца! Ты хочешь, чтобы всех нас убили?

– А это важно?

– Мне важно. Я думала, ты борец. Я думала, ты веришь, что в большинстве своем люди добры. Я думала, ты хочешь выжить, несмотря на то что нас держат здесь те, кто верит в ложные идеалы.

Ана закрыла глаза. Только сейчас она начала осознавать ужас того, что могло произойти.

– Я тоже так думала.

Эстер вздохнула, обняла Ану и так крепко прижала ее к себе, что Ана уже не понимала, кто из них мать, а кто дочь. Она почувствовала себя такой старой, очень старой.

– Какая же ты хорошая, Эстер! – пробормотала она, прижимаясь к костлявому плечу молодой женщины.

– Ну так борись за меня, Ана! А я буду бороться за тебя!

Конечно же, Ана согласилась, но это было так трудно. Попав сюда, Ана гордилась тем, что отстояла свое право помогать женщинам при родах, но теперь она начала подозревать, что эта победа была всего лишь извращенной шуткой нацистов. Она стала врачом, чтобы спасать жизни, а не пускать их на горький ветер Биркенау, но ветер этот продолжал дуть. И сейчас очередная несчастная должна была стать «уроком».

– Что будет завтра, Клара? – спросила она.

Клара ядовито усмехнулась.

– Завтра, Ана? Завтра вашу драгоценную беглянку казнят!

– Малу?! – ахнула Ана, не в силах выдержать новый удар по своему измученному сердцу.

– Именно ее. И знаешь что? Вы все будете смотреть!

Их всех вывели на площадь. Эсэсовские овчарки лаяли за спинами. Виселица резко выделялась на фоне серого неба. Шел дождь, мелкий, но непрестанный. Вся одежда заключенных промокла – какое зловещее напоминание о предстоящей зиме. Они знали, что утром в мужском лагере повесили Эдека, а теперь настала очередь несчастной Малы. Вынести это было невозможно, но Ана почувствовала, как справа ее подхватила Эстер, а слева Наоми, и она подчинилась их молодости. Она не хотела на это смотреть, но Эстер сказала, что они должны проводить Малу в последний путь, и она пришла. Впрочем, выбора у нее не было. В лагере ни у кого не было выбора.