Книга Акушерка Аушвица. Основано на реальных событиях, страница 96 – Анна Стюарт

– Эй ты, грязная свинья! Пошевеливайся!

Охранник с автоматом приближался.

– Они убьют меня, да?

Эстер посмотрела на его ногу и кивнула. Впервые за долгое время она почувствовала, что к глазам подступают слезы.

– Тогда я умру здесь, с тобой. Живи, Эстер! Живи, люби и…

Пуля не дала ему договорить. Она прошла через его голову и рикошетом отлетела от столба ограды в сторону Эстер. Она подпрыгнула и отшатнулась, подняв руки. Эсэсовец глядел прямо на нее. Несколько минут назад она бы просто стояла и ждала выстрела, но сейчас все изменилось. Она почувствовала неожиданный прилив энергии. Сила бурлила в ней, как электрический ток в колючей проволоке по ночам. И эта сила вернула ее к жизни.

Она не знала, что еще хотел сказать Томаш, но этого было достаточно. Если огромное гетто Лодзи закрыли, значит, немцы боятся. Им приходится отступать. Союзники наступают. Нужно беречь себя – союзники скоро придут. И неожиданно способность выжить снова стала оружием. Отвернувшись от тела бедного Томаша, Эстер возблагодарила Бога, подарившего ему быструю смерть, и побежала прочь – прочь от крематориев, прочь от нацистской машины смерти, в блок 24, где работа ее заключалась в том, чтобы нести в мир жизнь.

Живи и люби.Эстер вновь обрела цель и устремилась к ней всей душой.

АНА

– Это будет завтра на вечерней поверке, – в блоке 24 гремел голос Ирмы Грезе. – Там должны быть все.

Ана остановилась у двери в комнату Клары в тот самый момент, когда капо ответила:

– Слушаюсь, ауфзеерин Грезе, разумеется. С превеликим удовольствием. Женщинам нужно преподать урок и… Ох…

Ана испытала некое извращенное удовольствие от того, как дрогнул голос Клары, когда Ирма Грезе вышла из комнаты, не желая слушать ее подобострастные слова. После ухода Пфани Клара следовала за красивой эсэсовкой, как собачка. Это было бы смешно, если бы в тщетной попытке произвести впечатление на начальницу-садистку Клара не становилась все более жестокой. Впрочем, в Биркенау никогда не было ничего смешного.

Сердце Аны упало. С момента возвращения в Аушвиц Малы Циметбаум ей становилось все труднее убеждать измученное сердце работать и дальше. Она чувствовала, как с каждым днем оно сжимается. Даже любовь к Эстер, которая позволила ей продержаться так долго, стала усилием, а не радостью – ответственностью, которая становилась ей уже не по силам. И посылок от Бартека больше не было.

– Просто немцы блокируют почту, – твердила ей Эстер. – Они наступают, Ана. Томаш сказал мне.

– Томаш был в гетто, Эстер, – каждый раз возражала Ана. – Он был таким же узником, как и мы здесь, и не мог ничего знать.

– Откуда же он узнал об их поражениях? – возмущалась Эстер.

После прихода транспорта из Лодзи, когда на платформе Румковского забили до смерти его же люди, Эстер изменилась. Встреча с другом Филиппа пробудила в ней воспоминания о муже, и апатия, так напоминавшая состояние Аны, сменилась почти маниакальным ожиданием свободы. Ана боялась, что это еще более опасно. Надежда жалит больнее.

– Ты что тут делаешь? – рявкнула Клара, выглянув из своей комнаты и заметив Ану.

Капо уже занесла руку, и Ана автоматически отступила, но, хотя Клара не раз била несчастных пациенток блока 24, Ану она никогда не трогала. Возможно, потому что с ее превосходным немецким Ана была единственной, кто осмеливался спорить с нацистами. Вчера в барак пришел доктор Менгеле и с большой помпой сообщил о «рассеянии» цыганского лагеря и о собственном повышении – теперь он стал главным врачом Биркенау. Ане это не понравилось.