Книга Акушерка Аушвица. Основано на реальных событиях, страница 93 – Анна Стюарт

– Тихо, тихо, Ана. Я с тобой. Я позабочусь о тебе.

Те же самые слова Эстер постоянно твердила Пиппе в те пять коротких дней, что провела с дочерью. И это была ложь. Да, ложь белая, ложь во благо, но все же ложь. В Биркенау – и за его пределами – никто не мог ни о ком позаботиться.

ЭСТЕР

Протирая окна грязной тряпкой, Эстер думала, что Пиппе сегодня семь месяцев и одиннадцать дней. В эту драную тряпку завернули младенца, но тот умер час назад, и тряпка все еще была влажной от материнских слез. Но хоть окно ей протереть можно было. Утром, отправляясь в Канаду, Наоми приказала Эстер «впустить свет в этот чертов блок». Хотя ни Эстер, ни Ану сумрак не смущал, они подчинились. Так было лучше всего.

Думать самостоятельно стало невыносимо тяжело. Мозг Эстер был затуманен голодом, одиночеством и горем. Семья ее была далеко, ей стало трудно вспоминать любимые лица матери, отца и даже веселой сестры. Единственное, что она отчетливо видела в этом тумане, – это глазки ее маленькой девочки, широко распахнутые, как два нолика, вытатуированные в ее подмышке, но и этот образ постепенно тускнел. «Пиппе сегодня семь месяцев и одиннадцать дней», – подумала она снова. Она, наверное, так изменилась, что и сама Эстер ее не узнает. Возможно ли это? Неужели она инстинктивно не поймет, что перед ней ее собственное дитя? Когда-то она думала, что их с Филиппом души связаны настолько тесно, что она почувствует, если он умрет, но теперь она уже ничего не знала.

Даже любовь мужа, некогда чистая и яркая, казалась такой же тусклой, как окна барака. Закрывая глаза и пытаясь представить Филиппа на ступенях собора Святого Станислава, она больше не могла избавиться от вида бараков и грязных нар. Она боялась, что, если ей все же удастся выбраться отсюда и найти мужа, отмыть любовь будет так же трудно, как отмыть эти чертовы окна.

Она терла стекло изо всех сил, но лишь размазывала грязь. Когда рабочая команда выложила пол в бараке плиткой, стало немного получше. Плитка была шершавой и битой, но, по крайней мере, она немного избавляла от пыли. Когда станет сыро, барак будет избавлен от бесконечной грязи. При мысли о второй зиме в Биркенау Эстер содрогнулась. Тряпка упала. К чему стараться? Нужны вода и мыло, но ничего не было – было лишь палящее солнце, под которым расцветал тиф. Вчера они с Яниной вытащили из блока еще один труп. Эстер поймала себя на мысли, что хочет заразиться, – лихорадка, по крайней мере, взбодрит кровь в ее венах, как когда-то. Но за последние полтора года она лечила стольких больных, что наверняка приобрела иммунитет.

– Бог не хочет, чтобы я оказалась в горе трупов, – сказала она Ане и Наоми.

– И это хорошо! – обрадовалась Наоми.

Ана промолчала. В последние дни она редко говорила – только когда помогала при родах. Работу свою она выполняла с обычным спокойствием и добротой, но давалось ей это нелегко. Эстер знала, что ей не безразличны ни матери, ни дети. Каждый ребенок оставался чудом, но чудом недолгим. Постепенно они начинали осознавать, как опасна любовь. Женщина не может выносить столько потерь. В Ане что-то сломалось в тот день, когда в лагерь вернули несчастную Малу Циметбаум. После этого Мала исчезла в тюрьме Аушвица-1. Кто-то рассказывал, что Мала и Эдек пели друг другу из своих камер, но это были всего лишь слухи. Кто будет петь в таком месте?