Книга Акушерка Аушвица. Основано на реальных событиях, страница 82 – Анна Стюарт

Посмотрев на снег, Ана поняла, что в любое другое время она радовалась бы рождественским снежинкам, твердила, как украшают они город и огромную елку на рыночной площади Лодзи. Она смеялась бы при виде детских снеговиков в парках и обязательно пошла бы на Видзевскую гору, где мальчишки катались бы на самодельных санках. А потом они поспешили бы домой, к горячему галицийскому гржанецу^[4]и сладким колачкам^[5]. При воспоминании об ароматном вине и сладостях рот Аны наполнился слюной. На мгновение она вернулась в прошлое. Она и раньше понимала, что счастлива, но до прибытия в Биркенау даже не представляла, что такое несчастье. И она тут же сурово одернула себя: не несчастье, а просто постоянный сильный дискомфорт – холод, пронизывающий до костей, голод настолько сильный, что трудно думать о чем-то, кроме крошки хлеба, и бесконечная боль под ребрами, оставшаяся со времен избиения в гестапо почти год назад. Ана тосковала по семье. В ее душе зияла незаживающая рана. Но у нее были Эстер и Наоми, и женщины, которые появлялись в акушерском отделении и покидали его. У нее были моменты радости, но каждый сопровождался болью утраты. Она уже приняла в лагере более тысячи младенцев, но, кроме тех, кого отобрали для «германизации», выжил лишь один.

Акт творения по-прежнему был прекрасен, но каждые роды несли в себе горечь. Более крепкие русские женщины кормили детей неделями, но как только их отправляли на работы, дети угасали. Иногда из бараков, где их оставляли ушедшие на строительство бессмысленных дорог или переноску кирпичей, доносился непрерывный плач. Со временем погибали даже самые сильные.

Многие матери, родившие на руках Аны, не справлялись с трагедией потери детей. Оливию забрали через два дня после родов. Зоя все это время просто лежала и отказывалась подниматься. Эстер чувствовала, что бедная, измученная душа вот-вот покинет тело. Ана боялась ее собственных родов. Она заботилась о всех своих пациентах, рожавших в самых страшных обстоятельствах, но Эстер была особенной.

Теперь она твоя дочь.

«Господи,– молилась она, – дай мне силы помочь ей в ее тягости».

Но Ана уже знала: сколь бы трудны ни были роды, настоящая борьба начнется после рождения ребенка. Каждую ночь она молила Бога явить ребенку Эстер рождественское чудо. Единственный выживший ребенок вселял в нее надежду. Сына альтистки переправили в «семейный лагерь» – новый лагерь, устроенный из гетто в Терезиенштадте два месяца назад. Там матери и дети могли оставаться вместе, иногда даже с отцами. Работа там была легче, а еды больше. Дети могли играть на улице. Никто не знал, почему были выбраны именно эти евреи, пока не приехали геббельсовские операторы, которые принялись снимать эту идиллическую часть Биркенау. Остальные заключенные поняли, что эти люди были отобраны, чтобы явить миру пристойное лицо концлагерей.

– Это хотя бы означает, что мир проявляет какой-то интерес, – Мала никогда не теряла оптимизма. – Им нужно лишь присмотреться, чтобы понять, что мы живем совсем не так.

Но мир вел войну и был слишком занят, чтобы анализировать лживые нацистские фильмы. Никто не спешил на помощь. Остальные заключенные могли лишь с завистью смотреть на «семейный лагерь», от вида которого их собственные тяготы казались совсем невыносимыми. Но если сын альтистки жил там, рядом с матерью, может, и ребенок Эстер сможет туда попасть? Надежда, конечно, была шаткой, но все же была, и Ана изо всех сил цеплялась за нее.